Каэль ведет нас не в тесную каморку для слуг, а в обещанное западное крыло. Один пролет вверх — медленно, с паузами, когда Дарон начинает хрипеть — затем по широкому коридору, украшенному выцветшими гобеленами.

Покои, которые он открывает… прекрасны.

Огромная кровать, горы чистого белья. В небольшом очаге уже уютно потрескивает огонь. Кувшин с водой, таз, сложенные полотенца. Кресло у окна, еще одно у стола.

— Ох, это куда лучше, чем в городе, — говорит мама, и в ее голосе слышится надлом, похожий на благоговение.

Каэль кивает, затем указывает подбородком на кровать:

— Осторожно.

Дарона опускают на матрас вместе с одеялами. Он погружается в перину с тихим кряхтением, впиваясь пальцами в простыни.

Я бросаюсь к нему:

— Стой, дай я…

Я хватаю подушку, собираясь подложить ее ему под голову, но стоит мне приподнять его шею, как он выгибается дугой. Из его груди вырывается звук — наполовину кашель, наполовину крик. А вместе с этим звуком — серая полоса. Она пузырится у него на губах, стекает по подбородку на чистое белье, впитываясь в него, точно пенистый деготь.

Я роняю подушку. Отступаю назад.

Ноги прирастают к полу в двух шагах от него, я беспомощно слушаю этот дребезжащий хрип. Его костяшки белеют. Пальцы на ногах поджимаются. Еще одна темная вязкая струйка стекает из уголка рта. Как все стало так плохо, так быстро? Как мне его спасти?

Каэль проходит мимо меня.

— Тише, — говорит он, упираясь одним коленом в матрас, а другой ногой в пол для устойчивости. Он осторожно придерживает голову Дарона и укладывает его обратно. — Мисс Хэмпшир! Еще подушек. Больших, нам нужно приподнять всю верхнюю часть тела.

— Слушаюсь, Ваше Величество, — отвечает она с реверансом и поспешно уходит вместе с лакеями.

— Пойду помогу донести, хоть какая-то польза будет, — бросает матушка и спешит за ними.

В покоях воцаряется тишина, нарушаемая лишь треском огня и влажным хрипом Дарона. Каэль отходит к окну, и кажется, вся его фигура обмякает. Он стоит, опустив голову на грудь, золотистые кудри падают на лицо, скрывая профиль и пряча блеск короны.

Я снова смотрю на Дарона.

Его не узнать. Исчез мальчишка, который скрывал болезнь, чтобы мы не волновались, который шутил и смеялся, пытаясь отогнать смерть. На его месте остался скелет, обтянутый кожей цвета мокрой глины.

Его веки подрагивают, борясь с невообразимой тяжестью, но наконец приоткрываются. Он блуждает взглядом по незнакомому потолку, пока не находит меня. Губы размыкаются:

— Эл… — остаток моего имени тонет в хрипе.

Я оказываюсь рядом раньше, чем он успевает повторить.

Падаю на колени прямо на деревянный пол. Осторожно, едва дыша, беру его за руку.

— Я здесь.

Он моргает, с трудом фокусируя взгляд. Затем тень ухмылки трогает уголки его потрескавшихся губ.

— Ты выглядишь так… — хрип, — будто прическу тебе делала… пьяная коза.

Всхлип смеха вырывается из меня, обжигая нос.

— Перестань тратить силы на чепуху.

Его большой палец едва заметно гладит мою руку.

— Если я умру… в этом дворце… я буду являться тебе призраком…

Жжение за глазами становится невыносимым, зрение затуманивается.

— Ты не умрешь.

Он улыбается той самой кривой, мальчишеской улыбкой, которой всегда встречал плохие новости, только теперь она дрожит. В уголках глаз при каждом медленном моргании скапливается влага. Он удерживает мой взгляд сколько может, будто пытается сделать мою ложь правдой одним лишь упрямством.

Затем его ресницы смыкаются и больше не поднимаются. Одинокая слеза скатывается по сероватой впадине на виске, и в этой крошечной блестящей дорожке вся правда, от которой нам не сбежать.

Мой младший брат умирает.

Зазубренное, острое рыдание рвется из горла, мне приходится подавить его, стиснув зубы до привкуса крови во рту.

Ложь. Гонцы. Заговоры и интриги. Да пошло оно все к черту!

Я перевожу взгляд на Каэля. Сегодня я приду к нему в покои. Если я смогу пробудить в нем чувство вины, я им воспользуюсь. Если желание, воспользуюсь и им. Чего бы это ни стоило, сегодня я стану на шаг ближе к статусу королевы.

К коронации.

К смерти.

Глава двадцать седьмая

Элара



Ночь во дворце тише, чем на любом кладбище.

Там, среди могил, всегда что-то шевелилось. Черви под землей. Ветер в листве. Тихий шорох крыс между надгробиями. Здесь же залы затаили дыхание, а пламя факелов заставляет тени растягиваться по полу, цепляясь пальцами за подол платья.

Я плотнее запахиваюсь в шелк. Тонкая, нежно-голубая ткань, почти прозрачная. Я выудила ее из сундука в одних из заброшенных покоев. Она не греет, но и не должна.

Это костюм для спектакля.

Туфли негромко стучат по камню, я спешу к покоям Каэля. Времени на разгадки тайн больше нет. Сегодняшняя ночь должна принести плоды.

Ради Дарона.

Подойдя к дубовой двери, я стучу. Раз. Два. Пауза.

— Войдите, — доносится приглушенный голос Каэля.

Я приоткрываю дверь ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь, впуская за собой сквозняк из коридора.

Его покои больше не напоминают склеп, в котором он гнил раньше. Шторы на двух окнах раздвинуты, и бледный лунный свет заливает половицы серебром. Присыпанный золой на ночь очаг догорает. Воздух здесь чище. Даже пахнет приятно.

— Элара? — Он отрывается от стола. В руке перо, свет свечи золотит пергамент. Между бровями залегла складка, предплечья напряжены. Он откладывает перо, рукава рубашки закатаны до локтей. — Ты в порядке?

Скорбь, сдавливающая мой голос, — самая легкая часть роли.

— Нет.

Он тут же встает. Три широких шага, и он уже передо мной, обхватывает мое лицо теплыми ладонями, заставляя поднять взгляд.

— Дарон?

— Он спит, но я просто не смогла там оставаться. — Я хватаюсь пальцами за его запястья, дрожь в руках не наигранная, она настоящая. — То, как он дышит… Каэль, там хрипы. Будто он тонет на суше.

— О, Элара… — выдыхает он, плечи его опускаются, и синие глаза всматриваются в мои. — Иди сюда. — Он обнимает меня, прижимая к надежному теплу своей груди. — Мне так жаль. Поверь мне, мне очень жаль.

Я прижимаюсь к нему с глазами полными слез, таких же искренних, как и жжение в горле.

— Он умирает, — всхлипываю я.

— Нет, — шепчет он мне в волосы. — У Дарона еще есть время.

— Нет, — не так уж много. — Каэль, пожалуйста, сделай что-нибудь.

Он на мгновение напрягается, но тут же прижимает меня к себе еще сильнее, к учащенному биению своего сердца.

— Я пытаюсь, Элара. Клянусь тебе, я пытаюсь.

Кожу обдает холодом.

«Пытаться» мало.

— Я теряю его, — эти слова режут меня изнутри. То, как подкашиваются ноги? Как я цепляюсь в его рубашку? Этот уродливый звук, вырывающийся из горла? Все это по-настоящему. Мой вес тянет меня к холодному полу так же, как смерть затаскивает мертвецов в могилы. — Боже мой, я не могу потерять еще и его…

Он подхватывает меня за талию, не давая осесть под тяжестью горя.

— Я держу тебя.

Он долго стоит так, обнимая меня. Вокруг тишина, лишь треск в очаге и мои рваные всхлипы. Постепенно они сменяются дрожащим дыханием, я прижимаюсь лицом к его коже там, где на рубашке расстегнута пуговица. Ритм его сердца нарастает, оно стучит тяжело, часто.

Его рука, до этого чертившая успокаивающие круги между моими лопатками, замирает. А затем скользит ниже.

Я поднимаю голову.

Лицо Каэля в считаных дюймах от моего. Глаза потемнели, синева смешалась с тревогой, которую медленно вытесняет нечто иное. Воздух между нами становится густым, тяжелым от запаха воска и внезапного, острого осознания.

Когда его взгляд падает на мои губы и задерживается на них, я вскидываю подбородок. Этого достаточно, чтобы он преодолел крошечное расстояние, пока наши носы не соприкасаются, пока наше дыхание не смешивается в этом заряженном пространстве.