Холод сковывает кончики моих пальцев.

Что все это значит?

Вейл проходит мимо, не глядя на меня. Рукавом задевает мои костяшки. Ладонью находит мою — одно короткое, предательски теплое сжатие. И вот он уже ушел, поглощенный вздохом закрывающейся двери.

Король этого не видит.

Он слишком занят своим гневом.

— Я не дам себя перехитрить, — бормочет он покоям, окну, которое держит зашторенным, шахматному слону, катающемуся по полу. Он ходит взад-вперед, взад-вперед. — Я не дам… — замолкает. Дыхание прерывается. Начинается снова. Еще один удар ногой отправляет обломок ножки стула в полет. — Только не какой-то паршивой змее в чистом пальто!

От его рева воздух дрожит в моих легких. Это безумие. Чистое помешательство!

— Ваше Величество! — я бросаюсь к нему, как заяц к волку. — Пожалуйста, успокойтесь!

— Ты считаешь меня жестоким?! — рявкает он, оборачиваясь ко мне так, будто я шахматная фигура, которая посмела остаться стоять. Его лицо бледно, как после зимней стужи, и слишком худо для той ярости, от которой вздуваются вены на его щеках.

— Скажи мне. Ты считаешь меня никчемным? — Когда я лишь качаю головой, он кричит: — Да подай ты голос, черт возьми!

— Н-нет. — Испуг вырывает это из меня прежде, чем я успеваю примирительно поднять руки. — Я думаю, что вы в гневе.

— В гневе. — Он хохочет. Это треснувший звук, хруст хряща, пытающегося вспомнить, что такое смех, прежде чем сорваться в тихий всхлип, которого стоит стыдиться. — Правление Гнили, — тяжело дышит он, словно эта фраза карабкается по нему изнутри и прогрызает путь сквозь зубы. — Правление Гнили. Они так говорят. Вырезают это на дверях. Бормочут на рынках ртами… полными… ничем!

Мое дыхание сбивается, он кружит вокруг меня, и корона на его голове сидит куда ровнее, чем его рассудок.

— Пожалуйста, Ваше Величество, вы должны успокоиться.

— Каждый день… — говорит он тише. Глуше. Опаснее. — Каждый день бедняки стучат в ворота обрубками запястий. Монеты. Еда. Спасение. — Он вцепляется в корону, натягивая ее на череп так, словно хочет, чтобы золото проломило кость. — И я прогоняю их.

— Вы делаете то, что считаете правильным, — я осторожно кладу дрожащие пальцы на его руку. — Почему бы вам не присесть на кушетку? Тогда мы сможем…

— Убирайся! — Он вырывает руку, шипя от боли в плече. — Вон! Иди упражняйся в терпении на какой-нибудь другой падали!

Несмотря на осторожность, сковавшую мышцы, и тревогу, ворочающуюся в животе, я не отступаю. Я не дам ему прогнать меня.

— Камфора. — Я хватаю флакон с маслом с ближайшего стола. Откупориваю. Несу к нему. — Это поможет унять боль. Если бы вы только…

Он смахивает флакон.

Не бросает, а бьет наотмашь.

Движение короткое и мелочное, но этого хватает, чтобы пол между нами покрылся блестящей лужей, когда стекло разлетается вдребезги.

— Вон отсюда!

— Ваше Величество…

Я делаю шаг к нему. Каблук скользит по маслу, нога вылетает из-под меня. Покои накреняются. Удар в висок. Глухой стук. Стены отворачиваются от меня и исчезают в темноте.

Глава пятнадцатая

Элара



Я просыпаюсь от запаха чистой марли и усталой сладости, которую оставляет мед, когда он сделал все, что мог.

Где я?

Свет тусклый и робкий. Потолок над головой — все та же потрескавшаяся штукатурка, что и всегда, но угол обзора не тот. Я лежу выше, одеяло тяжелее. Подушки под головой хорошие, набитые не соломой.

Кровать короля?

Стоит мне шевельнуть руками, пытаясь сесть, как меня останавливает голос.

— Еще нет. — Король сидит рядом со мной на красном покрывале, упершись локтями в колени и спрятав лицо в ладонях. — Полежи еще немного.

Я прижимаю язык к небу при виде его позы, в которой читается нечто, пугающе похожее на отчаяние. Как я здесь оказалась? Он точно не смог бы дотащить мое тело так далеко и уложить так высоко, учитывая, что с трудом поднимает свою же больную руку.

Я оглядываюсь.

Мы одни.

Ворот его рубашки расстегнут, воспаленная сыпь на шее побледнела, я бы не назвала это красивым, но и уродливым — уже нет. Под кожей все еще живет полоска старых мышц, натягивающаяся при каждом медленном вдохе.

Он поднимает лицо. Туман в его глазах за последние несколько дней немного рассеялся, обнажив глубокий синий оттенок. Но веки покраснели как у человека, который слишком долго задерживал дыхание. Или перенес приступ ярости…

— Меня учили вести себя совсем иначе. Совсем не так я должен обращаться с женщиной. — Крепко зажмурившись, он медленно выдыхает и качает головой, после чего его взгляд снова начинает блуждать по покоям, пока не теряется где-то в складках красного бархата. — А может, меня как раз и учили обращаться с ними куда хуже…

Сердце колотится так сильно, что ребра, кажется, пересчитывают каждый удар. Что-то в нем изменилось. Атмосфера стала плотнее, но при этом доступнее. Словно оставленная приоткрытой тяжелая дубовая дверь.

Я не доверяю этому. А что, если она захлопнется и придавит мне пальцы?

Его взгляд поднимается и встречается с моим.

— Зачем ты здесь?

В его голосе нет ни гнева, ни любопытства. Только сухой вопрос, из-за которого невозможно понять его суть. Может, это вопрос короля, который прознал о предательстве стюарда? О чем они говорили с Вейлом до того, как я вошла? Что этот человек сделал, чтобы так довести короля?

— Моей семье нужны деньги. — Это достаточно честный ответ, я осторожно прощупываю эту странную, спокойную энергию, вибрирующую между нами. — На лекарства для легких отца. На пальцы брата.

— Твой брат. Которого любят. — Он смакует последнее слово, будто пробуя на вкус, стоит ли его проглатывать. — Как далеко ты готова зайти, чтобы спасти его?

— Ваше Величество?

— Что бы вы отдали, мисс Элара… чтобы спасти его? — его взгляд очень прямой, настолько прямой, что я не могу разобрать, хочет ли он испытать меня, предупредить или благословить выбором, который я сделала еще до прихода сюда.

В горле встает ком от того, как мое имя прозвучало из его уст — так густо, что становится больно, но я сглатываю и осторожно решаюсь:

— Все, что у меня есть.

Он склоняет голову, это короткий непроизвольный наклон, который я не могу истолковать, но от которого пульс пускается вскачь. Его решимость разрушить проклятие раскололась вместе с мраморными фигурками? Или мой ответ просто подтвердил интриги стюарда? Что он сейчас делает? Примеряет на меня корону или петлю?

Он берет ткань из миски на табурете рядом и прикладывает к моему горящему виску. Прохладно. Влажно. Пахнет медом. Должно быть, он сам обрабатывал медом рану, пока я была без сознания?

— Я задолжал тебе королевское извинение, — говорит он, и его голос тоже становится поистине королевским — не жестоким, а тем, обладатель которого обучен манерам и не всегда о них забывает. — За крики. За грубость. За мой скверный нрав. За… все это.

Мгновение я просто наблюдаю за человеком, который обычно является лишь в виде шторма, а теперь сидит предо мной тихой водой. Ни злобы, ни колких слов.

Только тишина и отблеск сожаления в глазах. Странно видеть его таким… еще страннее то, что он выглядит моложе. Руины заснули, и впервые я вижу человека, скрытого под ними.

Как мне вести себя с ним? С этой версией, которую я никогда раньше не видела?

— Вы перевернули шахматную доску, — осторожно замечаю я, ведь юмор дешевле, чем праведный гнев. — Пешки вам этого никогда не простят.

Тень улыбки на секунду проскальзывает на его лице.

— Я выдерживал и более суровое осуждение от людей в куда более высоких чинах.

— Люди в высоких чинах все равно не знают веса короны, — тихо говорю я. — Легко судить, когда не ты несешь это бремя.

Былая тень возвращается на его лицо, но теперь она почему-то не старит его так, как раньше.

— Я принес своему народу только разорение. С каждым днем королевство под моей рукой гниет все сильнее, — он опускает голову, словно подставляя ее палачу. — Груз этой неудачи был… невыносим сегодня. Это не оправдание, лишь объяснение, взывающее к твоему прощению.