Он что-то кричит, но я не слышу слов, вижу только форму его рта — широкую и некрасивую. А потом глаза матери находят мои. Мое сердце забилось еще быстрее.

Она смотрит на меня.

По-настоящему, по-настоящему смотрит на меня!

Отца трясет, но руки его трясутся еще сильнее. Каким-то образом он все еще держит нож и одним движением полосует им по горлу матери.

Она отводит взгляд. Почему она снова отвернулась? Что я сделал не так?

Я ударяюсь о землю. Пол кусает меня за щеку. Горлу больно. Глаза щиплет. В голове будто рой жужжащих пчел.

Я приподнимаюсь на руках.

— Мама?

Я не знаю, как ноги слушаются меня, но они слушаются. Я бегу. Бегу так быстро, что ноги на чем-то скользят. Я спотыкаюсь, но восстанавливаю равновесие, пытаясь добраться до матери. Почему она отвернулась?

Никто меня не останавливает.

Или, может быть, пытаются, но я этого не чувствую.

Я падаю на колени, и вокруг все в крови.

— Мама. — Мой голос звучит неправильно, слишком высоко. — Мама? Мама!

Ее глаза не смотрят на меня.

Они смотрят сквозь меня.

Глава девятнадцатая

Элара



К тому времени, как я добираюсь до своих покоев в королевском плаще, висящем на мне влажным тяжелым грузом поверх нижней сорочки, в моей голове бушует шторм, который я не в силах унять. Одна из них, кажется, королева Офелия, подарила ему наследника, — мамины слова вихрем кружатся в черепе. Или, может быть, та, что была до нее?

Но что, если обе родили наследников?

Ведь иначе это все бессмысленно.

Бросив плащ на стул, я дрожащими, неуклюжими руками стягиваю промокшую сорочку, едва замечая холод на коже. «Истории меняются так же часто, как постельное белье.», — сказала матушка за две ночи до моего отъезда, оставив народ в замешательстве, которое было даже беспросветнее моего¹³.

Раз оранжерею никак не могли подарить страдающей аллергией Офелии, значит, кто-то солгал о линии наследования? Сама надпись никогда не называла Каэля, там было сказано просто — наследник. Неужели они спрятали старшего принца? Или похоронили его?

Я натягиваю сухую рубашку, просовываю руки в корсаж и затягиваю завязки пальцами, которых почти не чувствую. Все эти вопросы давят на виски изнутри с такой силой, что я не знаю, как от них избавиться. Может быть, все это лишь пустая трата времени и сил.

Что, если ответы ничего не изменят?

Но что, если они изменят все?

Туфли с глухим стуком падают на пол, прежде чем я обуваюсь, одну за другой, словно они тоже сгорают от нетерпения узнать правду. Или, может быть, им просто надоело спотыкаться в тенях, не зная, кто их отбрасывает, — совсем как мне.

Я выхожу из покоев, ступая в коридор, где ночь начинает редеть, и направляюсь к свету ближайшего фонаря. Ноги знают, куда идти, задолго до того, как разум успевает их догнать. С меня хватит попыток вымолить помощь у книг, чьи страницы бесследно исчезают. А мужчины? Их языки поворачиваются так, как им заблагорассудится, или не поворачиваются вовсе.

Но кровь?

У крови нет причин лгать.

Холодные, тихие коридоры ведут меня к заброшенным королевским покоям. Пятно под ковром грызло меня с того самого дня, как я его нашла, и я больше не позволю себя терзать.

— Элара! — голос мисс Хэмпшир раздается в коридоре, свет ее лампы нервно раскачивается, когда она топает мне навстречу от покоев короля. — Не смей беспокоить короля.

Я и не собиралась. Не после того, что произошло или, скорее, чего не произошло у источника.

— В чем дело?

— Чтобы он вернулся из пещеры в таком состоянии?! Последний раз я видела его таким после похорон матери! — ее брови сдвигаются так сильно, что кажется, будто они ущемляют друг друга, это создает такое напряжение на ее жирном гнойнике, что я невольно отступаю на шаг. — Что ты натворила на этот раз, девчонка?

Мои плечи поникли. В этом я вряд ли смогу признаться этой женщине, а очередная нахлобучка — последнее, что мне сейчас нужно.

Нет. Мне нужны ответы.

— Право, я не знаю, мисс Хэмпшир. — В этом-то и проблема: я, кажется, вообще ничего ни о чем не знаю. — Он нашел грушу и сказал, что она напомнила ему о матери, потому что у нее была на них аллергия. — Я медлю, следя за ее лицом. — Может, дело в этом?

Рука, спрятанная в складках передника, замирает. На мгновение ее взгляд уплывает мимо меня, вглубь коридора, словно она перебирает прошлое в голове, взвешивая влияние воспоминаний на настроение короля, как кулинарные ингредиенты.

— Королева Офелия страдала от многих недугов.

О, неужели?

И пасынок был одним из них?

— Ох… — я позволяю этому звуку сорваться с губ, как признанию поражения, будто я просто пытаюсь разобраться в переменах настроения, как и подобает любой сиделке. Мой взгляд блуждает где угодно, только не в ее глазах, потому что слишком прямой взгляд заставляет вопросы звучать как обвинения. — Тогда это странно… — добавляю я тише, словно это случайная мысль. — Мне показалось, я видела табличку там, у оранжереи, в которой говорилось, что отец подарил ее его матери.

Внимание мисс Хэмпшир возвращается ко мне, ее взгляд становится тяжелым, поза каменеет.

Слишком надавила?

Я сглатываю, стараясь, чтобы это прозвучало как замешательство, а не любопытство.

— Наверное, я не так прочла, — быстро говорю я. — Или, может, она предназначалась не ей. Я правда не знаю, что еще могло его так расстроить.

Мисс Хэмпшир пристально смотрит на меня — долгий, препарирующий взгляд, от которого кажется, будто с меня заживо сдирают кожу, чтобы найти ложь, высеченную на костях. Я сказала слишком много, не так ли? Слишком рискнула.

— Его Величество заперся в своих покоях, — говорит она наконец. — Если он позовет, я приду за тобой. А пока у нас нет выбора, кроме как оставить его в покое.

Он заперся.

Что-то во мне надламывается, медленно оседает под ребрами. «Чудовищное состояние», — так он назвал себя в той пещере, решив, что я отшатнулась от отвращения, хотя это был старый страх, вплетающий ужас в кости. Ух… почему я так боюсь этого? Почему я повела себя так глупо?

— Разумеется, мисс Хэмпшир. — Плечи опускаются еще ниже. Каждый раз, когда я приближаюсь к Каэлю на дюйм, меня отбрасывает в грязь на два шага. — Мне правда жаль.

Она не кивает, не дает формального разрешения уйти. Лишь на мгновение замирает, оглядываясь на меня через плечо.

— И, Элара?

— Да?

— Некоторые секреты никогда не удается похоронить как следует, — говорит она натянутым голосом. — И хотя они научились бесшумно бродить по дворцу, мудрые люди относятся к ним как к тому, чем они являются на самом деле: как к лжи.

Она уходит, культя ее выбивает жутковато-спокойный ритм по переднику, шаги затихают.

Но тяжесть в моей груди не проходит. Ее слова зацепились за все, что я начала подвергать сомнению: исчезнувшие анналы, табличка, которая не совпадает с действительностью, записи, искажающие время.

Я поднимаю глаза на дверь Каэля.

«Оставь его в покое».

Неохотно я отворачиваюсь и направляюсь к двойным дверям заброшенных королевских покоев. Теперь, когда я провалила работу сиделки и испортила отношения с живыми, у меня полно времени на мертвых. Возможно, это временно. А возможно, навсегда.

Дверь поддается почти без сопротивления.

Уходящий лунный свет смешивается с первыми проблесками рассвета, разливаясь по деревянному полу. Если старший принц действительно существовал, зачем его стирать? Зачем прятать книги, где он может упоминаться? Кто решил, что страницы его жизни не должны быть найдены? Король, скрывающий свой стыд? Или стюард, плетущий интриги ради своей победы?

Я иду прямо к цели.

Кровавое пятно прячется под ковром ровно там, где я его оставила, — уродливый темный след, выглядывающий из-под дорогой ткани. С дрожащим дыханием я опускаюсь на колени и откидываю край.