Я не свожу глаз с пятнышка крови, потому что если посмотрю на него, то могу забыть, что должна злиться.

— Это ничего не меняет.

— Посмотри на меня… — его рука медленно поднимается, он касается моей челюсти основанием ладони. От него исходит тепло, большой палец замирает под скулой. Он не поворачивает мою голову силой. Он ждет, спрашивая кожей там, где грубость оставила бы синяк. — Пожалуйста, посмотри на меня.

Это не приказ.

Просьба.

Я вру себе, что не прижимаюсь к его ладони, когда наши взгляды встречаются. Не дай бог мне заметить его чистое тепло, едва уловимый аромат гвоздики или то, как мой глупый пульс послушно ускоряется от его прикосновения.

Что не так с этим невыносимым человеком?

— Чем глубже король тонет в своем упрямстве и болезни, тем больше работы ложится на меня, — выдыхает он, и воздух между нами становится густым. — Переносить хлеб оттуда, где он гниет, туда, где он уцелеет. Разбираться с налогами, которые никто не может платить. Подписывать указы, которые уже ничего не значат. Заполнять тишину, которую он оставляет после себя. Хоронить правду, пока она не превратилась в слухи. Элара, я… — его голос срывается, путается и снова обретает твердость. — Я устал.

Его обнаженные и беззащитные слова ложатся между нами. Что-то под ключицами смягчается, как тесто, поднимающееся в тепле. Сострадание просачивается внутрь прежде, чем я успеваю запереть дверь. Потому что я знаю, каково это — устать от миллионов усилий, ведущих в никуда.

— Я хочу, чтобы это прекратилось. — Его ладонь скользит по скуле, уже не притворяясь чем-то иным, кроме ласки. — И не ради королевства, не буду прикидываться таким уж героем. Ради меня. — Его большой палец, медленный, как сама мысль, ведет по краю моей челюсти и останавливается у уголка губ. — Если я поставил свое отчаяние выше твоего… прости.

Сердце робко, но часто трепещет под его пальцами. Он так близко. Такой теплый. Мне хочется сильнее прижаться лицом к его руке.

Но я этого не делаю.

Наверное, я просто не умею — моя кожа привыкла к холоду смерти, к тяжести тел, которые не отвечают на объятия. Я отстраняюсь, позволяя его руке упасть, и стараюсь не вздрогнуть от прохлады, коснувшейся щеки.

— Он… он открылся мне, — быстро говорю я, сглатывая комок в горле. — Немного. Пошутил в саду. Улыбнулся. Говорил о матери. Спрашивал о брате. — Я чувствую предательскую мягкость в голосе при упоминании Дарона и тут же ее пресекаю. — Но этого мало. Каждая секунда на счету. Мне нужно понять его быстрее, не донимая расспросами, которые портят ему настроение. Взгляд в его прошлое не только поможет в этом, но и, возможно, подскажет, как убедить его накормить Корону.

Челюсть Вейла сжимается — так мужчины затягивают пояс перед тяжелой работой.

— Если бы в библиотеке был ответ, не думаешь ли ты, что я бы уже его нашел?

— Мужчины могут смотреть в упор и не видеть.

— Кое-что ты о мужчинах знаешь… — он молчит ровно столько, чтобы я поняла: я слушаю его дыхание, как дура. Когда он заговаривает снова, в его голосе слышится обреченность, облеченная в вежливость. — Через пять ночей я попробую провести тебя в библиотеку.

— Через пять? — вырывается у меня. — За это время мой брат может потерять еще пять пальцев.

— Ну, по четвергам писец кашляет сильнее, это послужит нам прикрытием, — саркастично бросает он. — «Родословная и стюарды», Элара. Это правило покрепче, чем бинты на руке прокаженного. Я стюард, а ты — никто из этого списка, а значит, эта вылазка требует… изящества.

— Хорошо. — Мой взгляд падает на пятнышко крови, выглядывающее из-под края ковра. Оно старое, да. Но не древнее. — Через пять ночей.

Глава четырнадцатая

Элара



— Не-при-ем-ле-мо! — Мисс Хэмпшир чеканит каждый слог своей культей с обличающей силой, шагая к покоям короля в такт своей ярости. — Выводить Его Величество в сад без моего одобрения! И не куда-нибудь, а именно к фонтану!

Я не поднимаю глаз, считая трещины в камне и принимая на себя нагоняй, который почуяла еще за версту.

— Ему нужен был воздух.

— Ему нужен покой! — отрезает она, и кончики ее слов достаточно остры, чтобы обдирать краску. — У него слабое сложение, а его нрав… — она шумно выдыхает через нос, как пар из перегретого чайника, — от этого точно не улучшился!

Я взвешиваю варианты: спорить и проиграть сразу или извиниться и проигрывать медленнее.

— Я не хотела причинить вреда. Откуда мне было знать, что статуя его так расстроит?

— Эта статуя отмечает место коронации королевы Офелии, девчонка! — она резко поворачивается, юбки шуршат о стену, когда мы сворачиваем к двери короля. — Ты притащила его ровно туда, где она истекла кро… — спотыкается на полуслове, культя замирает, словно слоги наткнулись на валун в горле. Затем она захлопывает рот так плотно, что челюсть щелкает.

В животе завязывается узел.

Значит, Вейл не солгал…

На мгновение единственными звуками в коридоре остаются наши шаги и шипение борющихся с сыростью факелов.

— Подверглась кровопусканию по совету лекарей, — жестко заканчивает мисс Хэмпшир, словно пытаясь заштопать ложью зияющую дыру в своем рассказе. Она бросает на меня резкий, оценивающий взгляд. — В свои… последние дни. Когда была больна.

Я слегка приподнимаю бровь, делая вид, будто она выдала всего лишь сплетню, а не тайну проклятия, о котором я и так все знаю.

— Этого больше не повторится, мисс Хэмпшир.

Интересно. Что бы ни случилось в королевских покоях, кто бы ни истекал кровью на паркете… Это точно была не Офелия, не мать Каэля. Возможно, Вейл прав, и это тупик, оставляющий меня в поисках ответов ни с чем.

— Мисс Хэмпшир! — по коридору бежит кухонная девка, раскрасневшаяся и запыхавшаяся, комкая подол фартука. — Вы должны пойти. Доставка муки.

Вздох мисс Хэмпшир несет в себе усталость тысячи подобных помех.

— Святые угодники, мука останется мукой и к моему приходу. Что еще?

— Томас говорит, вы нужны немедленно, — девчонка тяжело дышит, косясь на меня и понижая голос. — Там повсюду люди, они не дают проехать. У стен. У ворот. Повсюду.

Мисс Хэмпшир бледнеет, становясь одного цвета со своим чепцом. Она поворачивается ко мне, разрываясь между раздражением и долгом.

— Будешь ждать здесь, у дверей. Не входить, пока я не вернусь.

Я киваю, сложив руки так, чтобы она не видела, как сильно я сжала их в кулаки.

— Да, мисс Хэмпшир.

И она уходит, спеша за девчонкой, шаги ее гулко и резко отдаются по камню. Звук быстро затихает, оставляя меня одну в коридоре, который стал слишком уж тихим. Пожалуй, стоит хоть раз сделать как велят и подождать. Мне не нужно…

Сквозь тишину просачивается шум.

Глухой скрежет.

Шорканье.

Снова, на этот раз громче, а затем — оглушительный грохот чего-то опрокинутого внутри королевских покоев. Дерево? Металл?

Пульс бьет в самое основание горла. Что там происходит? Он никогда не бывает таким активным. Для этого ему пришлось бы встать с этой чертовой кушетки, а…

Крик короля обрывает мои мысли, и это не просто крик, а яростный рев такой силы, какой я никогда от него не слышала. Это заставляет меня сорваться с места. Он в беде…

Короткий стук, и защелка поддается ладони. Испуганное пламя свечей пригибается от сквозняка, который я впустила. Король в гневе вскакивает с кресла у темного окна. Он цепляется в стол перед собой и с силой швыряет его через покои.

Щепки летят в стороны.

Стучит слоновая кость.

Шахматные фигуры рассыпаются по полу.

— Знай свое место, ублюдок! — ревет он, и последнее слово летит как клинок в фигуру, тихо сидящую в кресле напротив. — Вон! Ползи обратно в тени, где тебе самое место!

Вейл поднимается с кресла с безмолвием могилы. Он не смотрит на то, как король в ярости разворачивается, чтобы пнуть обломки стула. Он не говорит «Ваше Величество». Он просто стоит, поправляя манжету, и поворачивается к двери. Ко мне.