— А что нужно живым?

— Хлеб, — я медленно поднимаюсь, потому что устала проигрывать в споре со своими же коленями. — И чтобы люди в нарядных жилетах поскорее высказывали то, зачем пришли.

— Что ж… — его лицо становится серьезным. — Я хочу дать тебе выбор.

Будто жизнь недостаточно жестока, мне только выбора не хватало.

— Удиви меня.

Короткий кивок.

— Прогони меня и смотри, как умирает твоя родня, пока гниль не добралась и до твоих глаз. Или… — его взгляд скользит к далекой крыше дворца и возвращается ко мне. — Помоги мне и пожертвуй собой, чтобы спасти тех, кто тебе дорог.

Я не вздрагиваю от слов о жертве. Я вздрагиваю от наглости слова «спасти» — самой нелепой иллюзии в мире, где каждый знает: лекарства от гнили нет. Нет никакой надежды.

— Вместе с выбором ты хлеба не прихватил? Так его было бы легче проглотить.

— Корону нужно кормить.

— Вот как? — я приподнимаю бровь. — Мне проводить тебя к лекарю ума? Вдруг у него пациент сбежал?

Он принимает издевку как хорошее вино, с удовольствием от того, что оно горчит.

— Дерзкая. Ему это понравится. Как и Короне.

— Слушай, я понятия не имею, о чем ты, но уверена: у Короны достаточно зубов, чтобы прокормиться самой.

— У короны нет зубов, — он поднимается с надгробия. — Они есть у короля. Пока еще.

Мой взгляд невольно тянется к далеким шпилям дворца, похожим на костлявые пальцы. «Правление Гнили» — так в городе называют время короля Каэля. Каждый год с его восшествия на престол становился лишь новым шагом в пучину мора.

— Так ты… вы из дворца. — Теперь это очевидно: и его здоровье, и плоть на костях. Там ведь не знают ни гнили, ни голода, верно? — Работаете на короля? Это и есть ваше древнее ремесло? Дергаете за ниточки, чтобы отвлечь народ от бездарности монарха?

Его челюсть на мгновение сжимается, желваки ходят под кожей, гладкой, как полированный камень.

— В точку.

— И кто же вы? — Одетый так, накормленный, уверенный в себе… он явно не последняя спица в колеснице. — Его… стюард?

Он на секунду медлит.

— Можно и так сказать.

— И что вам от меня нужно? — Слова звучат сухо, без дрожи. Даже дворцовые крысы никогда не спускаются в город, так с чего этот павлин вышагивает среди моих могил? Я ему не верю. — Что это значит? «Корону нужно кормить»?

— Королевство гниет, и люди гниют вместе с ним. Как и все остальное, превращая мир в бесконечное поле смерти, какого бытие еще не знало. — Его рот кривится в горькой усмешке, в уголках которой залегла усталость. — Это не прекратится. Пока не умрут все. Или пока корона на голове короля не получит то, чего требует проклятие.

— Проклятие? — одно это слово заставляет пустой желудок сжаться от скепсиса. — О чем вы?

— Корона дает власть носящему ее королю. Но цена этого… — он торжественно кивает, глядя на разорванную ленту, втоптанную в грязь. — Корона требует крови. Твоя кровь может подойти.

Моя кровь.

Я мысленно верчу в голове эту мысль, словно золотую монету, проверяя, нет ли на ней ржавчины. Кровь могильщицы, пахнущая щелоком³, речной водой и разложением. Конечно. Это ведь именно то, что спасет мир.

— Проклятий не существует. — Всего лишь суеверный бред, который бормочут в пустые кружки из-под эля. — Я никогда о таком не слышала. Даже от забулдыг в таверне.

— Потому что королевские семьи отлично умеют хранить тайны. И не зря, — он встречается со мной взглядом. Восходящее солнце выхватывает золотистые искры в его оливковых глазах. — Простой люд обожает сплетни. Сплетни порождают страх, а страх делает королей слишком смертными в глазах подданных. Этого нельзя допускать. Только кровным наследникам, жрецу и тем, кто отмывает пятна крови, дозволено знать истинную цену короны. Остальному миру спится крепче, когда они верят, что это просто символ власти.

Я сглатываю ком, подступивший к горлу.

— Какая чушь.

— Король Меррик, отец Каэля, правил почти пять десятилетий, — голос его звучит теперь властно. — Пятьдесят лет богатых урожаев и льющегося рекой вина. Ты никогда не задумывалась, почему все три его королевы умерли?

Я лишь склоняю голову, пораженная нелепостью вопроса. Я даже не знала, что их было три.

— Ни единого раза.

Он усмехается, но в этом смехе нет веселья. Мужчина отворачивается, запуская пальцы в короткие черные кудри.

— Верно, — он поправляет волосы, но они тут же снова путаются. — Крестьяне не спрашивают, что творится во дворце. Они спрашивают, осталось ли у пекаря хоть немного хлеба.

— Забирайте свои сказки и убирайтесь с нашей земли, — выплевываю я. — Я не верю ни единому вашему слову.

— Вера — это лишь фонарь, — он наклоняется ко мне, слишком близко, воздух между нами холодеет. — Сумерки придут в любом случае.

Я смеюсь, я не из тех, кто дрожит молча, и поворачиваюсь к дому.

— Убирайтесь с могил, пока я вас в одной из них не закопала.

— Как угодно, — он поправляет белый шейный платок. — Если любопытство пересилит, найди меня после заката. В роще за кладбищем, — бросает он мне в спину. — Приходи одна. Без огня.

С порога нашего дома слышно, как отец жадно ловит воздух ртом. Дарон кашляет так, что трещат ребра. Я замираю в дверях с пустыми руками и оглядываюсь на безмолвное кладбище. За ним в мареве восходящего зноя плывут крыши дворца, похожие на костный мозг в кипящем бульоне.

Я ему не верю.

Но все равно начинаю отсчитывать часы до заката.

Глава третья

Элара



Вечерняя овсянка нам лжет. Она дымится так, будто сытная, и пахнет так, словно еще помнит молоко. Но молоко не бывает серым, и уж точно в нем не плавают черные песчинки, добавленные для веса.

Матушка ставит на стол две миски.

— Нужна третья, — я встаю со стула и поворачиваюсь в сторону постели Дарона. — Я приведу его.

— Не надо, — голос матери натянут, как тонкая нить.

— Ему нужно поесть, нужны силы. Нельзя раз за разом просыпать обед и надеяться…

— Элара! — мое имя обрывается резко, с хрустом сухих веток. — Дай ему отдохнуть.

Я оборачиваюсь. Резкое замечание задевает, и на мгновение я готова огрызнуться в ответ. Но тут замечаю влажный блеск на ее бледной щеке. Матушка быстро и украдкой смахивает слезу основанием ладони — так сильные женщины прячут горе.

Я сглатываю ком, возвращаюсь на стул и беру деревянную ложку, наблюдая, как мама наполняет две миски. Затем она замирает, так и не притронувшись к еде, с прямой, как копье, спиной и долго смотрит в свою тарелку.

— Дарон поест, когда проснется, — говорит она уже тише и пододвигает свою миску ко мне. — Отложи себе половину.

— Я не так уж голод…

— Отложи половину. — В ее словах не больше места для спора, чем в законе притяжения. — Сегодня нас только двое. Тебе нужны силы.

Я делю кашу и пододвигаю миску обратно. Матушка один раз кивает и поднимает ложку. Крыша над головой поскрипывает. В задней комнате кашляет отец, и ведро отзывается ему гулким эхом.

Я не отрываю взгляда от окна, чтобы глаза не скользнули к Дарону и не налились влагой. Солнце начало сползать за тис, по пути вымывая краски из мира. Кладбище превращается в чистый лист, строка за строкой.

В груди, где-то под ребрами, начинает стучать пульс, как крошечный барабан, отсчитывающий каждую невыносимую секунду. Если проклятие существует, хотя это бред, то откуда оно взялось? Кто наложил его на корону? Зачем? И если гниль исчезнет, стоит только «накормить» корону, что звучит совершенно нелепо, то почему король Каэль до сих пор этого не сделал? Он жесток? Или глуп?

Можно было спросить того незнакомца.

Следовало спросить… как и узнать его имя.

Вздохнув, я зачерпываю кашу, обжигая язык дымящимся месивом. В одном он был прав: дворец умеет хранить свои истории, так было всегда. Им по душе тихие залы, тихие люди. Рождения, коронации, наследники, похороны — вечно шепот, никаких четких слов. Таинство священных обрядов, как говорят жрецы.