Мои мысли разлетаются в стороны. Удачно? Я пришла сюда, сжимая свою жизнь в руках, как приданое. Это лишает меня единственной монеты, которой я могла заплатить!

— Ты обещал мне шанс спасти семью! — кричу я. — Таков был уговор!

— И?

— И теперь проклятие не получит жертвы! Гниль не уйдет! — голос мой срывается. — Я не возражала против смерти ради этого, никогда не возражала. Но так? Мой брат умрет!

Он тянется ко мне. Медленно, уверенно. Большой палец касается моей нижней губы, заставляя дурацкий жар пронзить тело. Он смотрит, как судорожный вздох срывается с моих губ, прежде чем убрать палец; подушечка слабо блестит в полумраке. Он касается ее языком, словно пробуя истину с моей кожи на вкус.

— Я мог бы это решить, — слова звучат вкрадчиво, низко и опасно. — Как только я убью брата и коронуюсь сам, я сжалюсь над его вдовой. — Он наклоняется так близко, что тепло его рта касается моего, не соприкасаясь губами. — Я сам на тебе женюсь. — Пауза. — Трахну тебя. — Еще пауза. — А затем короную… тебя… замертво.

Мое дыхание не просто сбивается, оно ломается, раскалываясь во мне, как кость под непосильной тяжестью. Все, что я удерживала воедино на честном слове и упрямстве, грозит выплеснуться наружу.

— Есть одна проблема в твоем плане, Вейл. — Я вздергиваю подбородок, слова на моем языке становятся достаточно острыми, чтобы резать. — Когда ты приставишь этот клинок к моему горлу, твое сердце должно будет болеть.

— А что, если я скажу тебе, что так и будет? — отвечает он низко, почти с рычанием.

Смысл этих слов обрушивается на меня, как горячий шепот, полный чего-то, что бьет в грудь с неистовой силой. Пульс заставляет губы дрожать, прежде чем я успеваю это подавить.

Нет.

Я отталкиваю это. Сокрушаю. Лишаю воздуха. Что это, если не очередная порция его лжи? Очередная интрига?

— Насколько я могу судить, Вейл… — я отбиваю его руку от своего лица так сильно, что звук напоминает удар хлыста. Его пальцы отлетают в сторону, оставляя в воздухе лишь след слюны и жара, пока ярость извергается из моего горла, подобно огню. — У тебя нет сердца.

Его челюсть каменеет.

Его пальцы сжимают пустоту.

На один вдох Вейл замирает — молчаливый, застывший, дышащий слишком медленно, чтобы быть спокойным, и слишком глубоко, чтобы быть равнодушным. Затем он делает долгий, контролируемый, хирургически ровный выдох, который стирает всю уязвимость с его лица. Выражение возвращается к той бесящей маске, которую он так умело носит: скучающий, отстраненный, невозмутимый.

Без предупреждения он снова наклоняется. Быстро, резко. Так близко, что я вжимаюсь в кору, будто он сам — лезвие.

— Было кое-что, что я собирался тебе сказать, — говорит он, и его голос больше не мягкий. Это укус. — Новости… из города.

Все внутри меня сжимается. Натягивается.

— Нет… — Пульс зашкаливает, тошнота подступает к горлу. — Дарон?

Вейл долго смотрит на меня. Достаточно долго, чтобы это стало пыткой. Достаточно долго, чтобы я почувствовала, как каждая секунда вгрызается во внутренности.

— Твой отец. — Он отстраняется от дерева плавным, небрежным движением, отворачиваясь и поправляя лацканы своего безупречного жилета. — Он умер в предрассветные часы, — говорит он будничным тоном, направляясь обратно ко дворцу. — Захлебнулся гнилой кровью.

Глава двадцать первая

Элара



Утро застает меня на коленях в огороде за кухней, но кажется, что в этой земле приживается только горе. Почва кусается холодом, сырость просачивается сквозь юбку, пока не добирается до костей, а нож скребет по сухому розмарину, который ломается с тихим звуком, напоминающим хруст ломающейся шеи.

Когда кусты передо мной снова расплываются, я вытираю липким от сока запястьем свои дурацкие глаза. Дарону лучше всех удается обмывать покойных, но я должна была быть там, чтобы подвязать отцу челюсть. Обложить его календулой. Выкопать яму в земле.

Нижняя губа дрожит.

Меня там не было.

Еще одна слеза срывается и падает на извилистый стебель сухого тимьяна, но я ее игнорирую. Туман цепляется за сад трав, как шаль, которую кто-то забыл стряхнуть, он тяжелым грузом ложится на тронутую инеем траву. Солнце медленно ползет к дворцу, словно не желая касаться гнили внутри, проклятия, которое тот хранит, или множества его тайн.

Когда из кармана передника показывается пожелтевший конверт, я запихиваю свое последнее жалованье поглубже в хлопок. «Возьми все, что тебе нужно, дитя», — сказала мне мисс Хэмпшир, когда я подала заявление об уходе, указывая культями на травы — последний жест доброты перед тем, как я сяду в карету до дома.

Что еще мне здесь оставалось?

Цели больше нет. Не за что бороться. Надежды нет. А план Вейла? Что ж, он выгоден только ему самому, этому лживому скользкому ублюдку.

Воспоминания лезут в голову непрошеными гостями: пыль библиотеки, его тяжелое дыхание у моего рта, пальцы, впивающиеся в мою плоть с дрожащей сдержанностью. То, как он терпеливо, нежно… а затем властно целовал меня.

А что, если я скажу тебе, что так и будет?

Жар лижет грудину — глупый, предательский жар. Боже, посмотрите на меня, снова строю из себя дуру. Насколько я знаю, тот поцелуй мог быть лишь очередной попыткой меня отвлечь. Увести из библиотеки, подальше от истины. Подальше от того факта, что Вейлу нельзя доверять.

Я трясу головой, переводя взгляд на темные окна в углу дворца, зашторенные так плотно, что свет умирает на швах — зашитый наглухо мавзолей. Несколько дней Каэль держал дверь на расстоянии, отказывая мисс Хэмпшир, отказывая горничным, отказывая себе в еде.

Отказывая мне.

Корзина врезается в сгиб локтя, когда я поднимаюсь с земли. Нет. Даже если бы Вейл питал ко мне искреннюю привязанность, чего нет и в помине, грязный лжец — его брат отгородился от меня так полно, так бесповоротно, что спасать здесь больше нечего.

Я поворачиваюсь к живой изгороди, ведущей обратно к кухням, прижимая корзину к груди, травы внутри вздрагивают при каждом шаге. Поездка в карете займет весь день. Может, дольше, если…

— Элара…

Это всего лишь выдох моего имени, принесенный холодным воздухом, как хрупкая вещь, не предназначенная для утра, и все же он заставляет меня замереть.

Этого не может быть…

Я оборачиваюсь.

Каэль стоит посреди тропинки, упершись одной рукой в ребра. Каждый вдох дается ему так, словно когти раздирают плоть. Солнце полосует его лицо, и он щурится, морщась от резкого света.

Что он, черт возьми, здесь делает?

— Вам не следует здесь находиться. — Слова звучат странно, так же робко, как мои медленные шаги к нему. — Здесь слишком ярко.

— Я знаю, — говорит он, вздрагивая от боли в глазах. Затем тише: — но я должен был прийти.

Сердце бьется чаще, ритм такой же запутанный, как и мои мысли, пока я рассматриваю его. Он одет, действительно одет в чистую рубашку и брюки. Влажные золотистые волосы зачесаны назад, несколько прядей вьются вдоль свежевыбритых щек.

Боже, он сам причесался.

Он делает шаг ближе, часто моргая, когда дневной свет иглами впивается в глаза.

— Я слышал… — Его челюсть напрягается, мышца на щеке дергается. — Какая-то горничная у моей двери. Она упомянула… твоего отца.

Все внутри меня натягивается, скручиваясь в узел, как канат, за который дернули слишком сильно. Корзина виснет на руке, как когда-то отцовское, тяжелое и неровное ведро перед тем, как опустеть. Я не знаю, что сказать.

Почему он здесь?

Снаружи?

На солнце?

— Я хотел найти тебя раньше, — он сглатывает, облачко пара вырывается у него изо рта, — чтобы узнать, как ты… в порядке ли ты.

В порядке ли я.

Эти слова вскрывают что-то глубоко внутри. Я сжимаю челюсти, проглатывая ком. Я не позволю себе снова сломаться. Я уже выплакала все глаза. Я пуста настолько, что внутри все звенит.