Желудок ухает.

— Каэль, я не знаю, о ком ты. Я не знаю, что он сделал с… — голос срывается на рваный выдох. — Клянусь, я думала, что Вейл твой брат. Кто он?

— Вейл? Так он теперь себя называет? — Его смешок вибрирует в пальцах, которыми он все еще до синяков сжимает мои плечи. — О, ты глупая, глупая девчонка. — Белки его глаз блестят в свете факелов, красные и дикие. Он наклоняется и шепчет мне прямо в кожу: — Есть место, куда рано или поздно попадает каждая душа. Низина, где золото ничего не значит, а кровь значит все. Он владеет этим местом. Он там правит. И он ждет нас там, в долине смерти.

Мгновение я не понимаю этих слов. Это бессмыслица. Шум. Они пролетают мимо ушей, как вода мимо камня. Пока до меня не доходит последнее слово.

Смерть.

Воздух покидает легкие. Внутри все переворачивается, будто земля ушла из-под ног, и на миг мне кажется, что я снова чувствую прикосновения Вейла — тепло рук на талии, пальцы в волосах, губы на моей шее — только теперь это воспоминание гниет, превращаясь в нечто противоестественное.

— Нет. — Нет, это невозможно. — Ты… ты пьян. Ты злишься, ты пьян и просто пытаешься меня напугать.

Но почему тогда кожа покрывается мурашками? Почему холодный пот течет по позвоночнику? Почему горло перехватывает так, что больно глотать? И разве в записи о коронации Офелии не упоминалась Смерть? Если Он явился в своем божественном обличье… не значит ли это, что есть и другое?

Нет. Этого не может быть.

— Это неправда. — Колени подгибаются, я хватаюсь рукой за раму оранжереи, пальцы так дрожат, что скребут по стеклу. — Он человек. Он… он плакал.

Хватка Каэля не ослабевает. Напротив, она становится тверже, будто он поддерживает меня лишь для того, чтобы увидеть, как я сломаюсь.

— Плакал? — шепчет он, и в этой мягкости сквозит жестокость. — Или он показал тебе воду, а ты назвала ее слезами?

Зрение затуманивается. Я моргаю, но ясность не возвращается. Напротив, свет факелов расплывается полосами, как кровь на камне. Я качаю головой, потому что это все, что у меня осталось. Отрицание. Упрямство. Отчаянная потребность, чтобы это оказалось ложью.

Потому что если это правда…

Если это правда, то я не просто совершила ошибку. Не просто предала Каэля. Не просто разрушила его план.

Я открыла свое тело Смерти.

— Он ублюдок, — выплевывает Каэль. — Но не по крови. Он ублюдок, потому что не знает любви. Ни вины, ни печали. Он ничего не чувствует, потому что у него… нет… сердца. — Усмехнувшись, он наконец разжимает пальцы, руки бесполезно падают вдоль тела. — Выведи его на лунный свет.

Дыхание сбивается.

— Что?

— Своего… любовника. — Он улыбается слишком широко, уродливо растягивая рот, который дергается от веселья к ярости и обратно. — Пусть лунный свет коснется его и покажет тебе, кто он на самом деле.

Он смотрит на меня сверху вниз. Опьянение, кажется, снова наваливается на него тяжелым одеялом. Он моргает, глаза стекленеют. Затем он тяжело приваливается к раме оранжереи и сползает вниз, волосы падают на лицо.

— Ты все испортила, — бормочет он снова, теперь тише, почти как ребенок, повторяющий обиду в подушку.

Я отступаю на шаг.

Еще на шаг.

Разворачиваюсь. И бегу.

Глава тридцатая

Элара



Я не оглядываюсь. Ни на короля, сползшего по стеклу и железу, ни на осколки, что сверкают на камне, точно зубы. Я бегу.

Бегу, пока легкие не начинает жечь, бегу прочь от опешившего стражника, мимо темных окон, и не останавливаюсь, пока не влетаю в свои покои. Неистово дрожащими руками задвигаю тяжелый засов.

Прижавшись к дереву, я сползаю вниз, пока колени не касаются пола. Дыхание вырывается рваными, хриплыми всхлипами, которые кажутся слишком громкими в этой тишине.

Тишине, которую нарушает голос из темноты — низкий, вкрадчивый, он царапает позвоночник, словно холодное лезвие.

— Вот ты где.

Я вскрикиваю, вскакиваю на ноги и резко оборачиваюсь.

— Кто…

В высоком кресле с подлокотниками у догорающего камина сидит Вейл. Он закинул ногу на ногу, черные сапоги для верховой езды поблескивают в тусклом свете. В одной руке он держит книгу, заложив страницу пальцем, будто я прервала его тихий вечер за чтением.

Свет камина ласкает скулы и оставляет глаза в полутени — зеленые, непроницаемые, спокойные.

— Я тебя напугал?

— Как… — голос сорвался. Мне нечем дышать. — Когда ты вернулся? Что ты сделал?

Вейл с глухим стуком закрывает книгу и кладет ее на столик. Его взгляд скользит по мне: пятна бульона на юбке, дрожащие пальцы.

— Почему ты в такой панике? Что случилось?

— Отвечай.

— Что ж, — он поднимается одним плавным движением, от которого сердце пускается вскачь. Заложив руки за спину, он медленно идет ко мне. — Я только что прибыл и сразу зашел к тебе. А что касается моих дел… — Вейл замирает в нескольких шагах. — Боюсь, мой брат все это время водил нас обоих за нос. Притворялся, будто приходит в себя, лишь бы отвлечь меня от своих махинаций.

Когда он делает еще шаг, я впиваюсь пальцами в засов за спиной.

— Махинаций?

— Та глупость, которую он называет планом по снятию проклятия, — его губа слегка кривится. — Каэль убедил себя, будто нашел лазейку — потайной ход в проклятии, ради которого нужно втянуть в эту заваруху дальнюю родственницу, какую-то седьмую воду на киселе.

В горле пересыхает.

— Ту самую «ее».

— Да, ее, — подтверждает он. — Я нашел деревенскую девчонку, которая и понятия не имела, какая наковальня должна была свалиться ей на голову. Она ничего не смыслила в его бреднях о том, что Смерть можно перехитрить, если только… — его рот искажается, — …устроить правильный спектакль. Так что я во всем разобрался.

Пульс бьет в самом горле.

— Ты убил ее?

— С чего бы мне убивать невинную девушку из-за безумия брата? — Вейл прищуривается. — Я нашел ее там, где он ее прятал, и просто перевез подальше от нелепых фантазий Каэля. Возможно, теперь он придет в чувство.

Я смотрю на Вейла.

Он стоит, крепкий и собранный, дыхание ровное, на лице лишь легкое, усталое раздражение из-за выходок брата. Он говорит так разумно. Так пугающе, соблазнительно логично по сравнению с тем бредящим, сломленным человеком, который только что впал в отчаяние в оранжерее. А что, если врет именно Каэль? Что, если король, обезумев от отчаяния и вина, выдумал этот кошмар, чтобы ранить меня? Наказать за то, что я сорвала его дурацкий план?

Взгляд скользит за плечо Вейла к окнам, ища лунный свет, который, как утверждает Каэль, проявит правду. Где же вид во двор?

Дыхание перехватывает. Окна занавешены тяжелыми хлопковыми шторами, поношенные кисточки висят неподвижно.

Я их не закрывала. Уходя к Дарону перед закатом, я оставила их распахнутыми, в памяти все еще живы резкие всполохи фиолетового и оранжевого на небе. Но сейчас шторы задернуты.

Это сделал он.

Вейл оглядывается через плечо на окно, где между полотнами ткани пробивается узкая полоска лунного света. В уголке его рта что-то напрягается. Затем он снова смотрит на меня, словно увиденное лишь нагоняет на него скуку.

— Почему ты такая сегодня? Напряженная. Дрожишь, — он медленно подкрадывается ко мне, прикидываясь безобидным, пока воздух вокруг истончается, становясь колючим и холодным. — Не принимай это близко к сердцу, Элара. Фарс Каэля окончен. Даже он это поймет, — Вейл поднимает руку, заправляя прядь мне за ухо, его пальцы замирают в волоске от щеки. — Так или иначе, мы все еще можем напитать корону.

Мои плечи остаются прижатыми к двери, засов впивается в позвоночник. Я не знаю, какому безумию верить. Глаза снова косятся на шторы. Только сумасшедшая решится на такую нелепую проверку и то, что я этого хочу, делает мое сумасшествие худшим из всех.

— Мы воспользуемся его отчаянием, — Вейл проводит ладонью по моему боку до самой талии. Он притягивает меня к себе, зарываясь лицом в изгиб шеи, где его дыхание касается пульса. — Девчонка исчезла, и ему больше нечем ходить. Теперь он одумается. Это не поражение, любовь моя. Лишь досадная заминка.