В огне трещит полено.

Вейл смотрит на пламя, затем на шторы, которые я задернула на ночь, и лишь потом переводит взгляд на меня.

— Чего я хочу? — наконец повторяет он, и голос его небрежен, как приставленное к коже лезвие. Уголок рта его едва заметно дергается. Не от веселья, скорее по привычке. — Увидеть, намерена ли ты закончить начатое.

К горлу подкатывает противный и знакомый жар.

— Закончить начатое… — эхом отзываюсь я. — Ты имеешь в виду тот план, который ты и не собирался давать мне закончить?

Его взгляд неподвижен, но в глубине глаз что-то ожесточается. Он проходит вглубь покоев и закрывает дверь. Щелчок защелки звучит так окончательно, что помещение будто сжимается.

— Давай не будем тратить вечер на притворство. Мы оба знаем, зачем я здесь.

О, я прекрасно знаю. Но если несколько часов назад моя цель казалась недостижимой, то и его тоже. Без меня Вейл ни на шаг ближе не приблизился к тому, чтобы заставить брата снять корону, чем в тот день, когда он впервые возник среди могил.

— Потому что я тебе нужна.

— Именно, — говорит он с таким энтузиазмом, будто сообщает температуру воздуха в покоях. — Его Величество лично покинул дворец сегодня утром, по крайней мере, так болтают слуги. Поразительно. — Он скрещивает руки на груди, слегка откинувшись назад, и кажется расслабленным лишь так, как бывает расслаблен меч в ножнах. — Что бы там между вами ни происходило… — Пауза. — Похоже, его сердце смягчается по отношению к тебе. Именно так, как мы и надеялись.

Я хмыкаю.

— Мы.

Он на мгновение поджимает губы.

— Ты завоюешь его сердце. Ты заставишь его снять корону.

— А потом ты перережешь ему глотку, — заканчиваю я. — Да. Я поняла твою поэзию в саду.

— Королевству нужен король, который будет действовать.

— Королевству нужна накормленная корона! — огрызаюсь я. — И твое маленькое братоубийство ничего не даст ни мне, ни Дарону, ни кому-либо еще. Это нужно только твоему тщеславию.

— Тщеславию? — выплевывает он. — Я намерен утолить голод проклятия при первой же возможности. Я не мой бесполезный сводный брат, который позволяет королевству гнить заживо из-за своего нытья и мягкосердечия.

Это слово… Сердце.

Он поджимает губы, едва оно слетает с языка, будто осознав, что только что подставил запястье под тот самый нож, который я вручила ему в саду. Почему это так его задело?

Я смотрю ему прямо в глаза и чеканю:

— У него оно хотя бы есть.

— О да, великое сердце! — Смех Вейла звучит зло, этот резкий звук словно царапает стены. — Пощадить одну женщину и бросить целое королевство гнить. Он ублажает свою совесть, пока крысы пируют мертвецами на улицах. Неужели мой брат заставил тебя в это поверить, а? — Губы кривятся, голос сочится ядом. — Он уже начал казаться тебе златокудрым героем?

— Ты все искажаешь.

— Я расставляю все по местам!

От его крика я невольно вздрагиваю. Никогда раньше не слышала, чтобы он так орал…

— Тебе нравится выставлять меня злодеем, Элара, — цедит он, — но в чем именно проявляется моя монструозность, если я единственный, кто готов забрать свое и исправить то, к чему он боится прикоснуться?

В животе все сжимается. Цели Вейла не продиктованы желанием помочь, сочувствием или состраданием. Они питаются жаждой власти и гордыней. И все же… важен ли грех, если он ведет к спасению?

— Я не называла тебя монстром. — И, возможно, он лишь мой личный злодей. — Мне омерзительно то, как ты меня использовал. Твоя ложь, принц Вейл.

Он запрокидывает голову, издавая глухой смешок в потолок, в этом звуке поровну юмора и ненависти. Затем он резко подается вперед.

— Нет… никакого… принца… Вейла, — выдавливает он. Каждое слово звучит так, будто петлю вырывают с корнем. — Я ношу шелка, которые брат всучил мне, чтобы я не позорил его залы. Он разогнал почти всех старых слуг, как только короновал себя. Я — не более чем слух. Но спроси нынешнюю прислугу, почему я здесь и кем прихожусь королю, и увидишь, как они запнутся. — Его голос грубеет, в каждом слове закипает ярость. — Для жрецов я — помарка на полях. Для писцов — строка, которую они пропускают. А для черни? Сегодня — правая рука короля, завтра — посланник. Призрак, который к утру исчезает в какой-нибудь богом забытой башне, куда никто не заглядывает.

— Вейл, я⁠…

— Ты хоть представляешь, каково это, когда тебя растят для короны, Элара? А? — Лицо искажается, губы кривятся в чистой агрессии. — Чтобы в итоге стоять на похоронах отца…ни с чем?!

Я делаю два небольших шага назад. Никогда не видела его таким: напускная непринужденность слетела, обнажив гнев, что вздувает жилы на его шее и висках.

— Я. Никто. — Его голос дрожит от сдерживаемого рычания. — Тень. Сказка. Человек без титула, которому подарили эти гребаные шмотки из милости, чтобы он мог бродить по этим проклятым коридорам без должности. Без цели. Без… — дыхание вырывается с хрипом, — жизни.

Челюсти сжаты, плечи напряжены. Привычный наклон головы исчез, осталась лишь первобытная мужская сила, вложенная в каждый шаг — он идет так, будто вколачивает в пол знание о том, кто здесь хозяин. Он продолжает наступать. Не быстро, не громко.

Просто неумолимо.

— Да, я хочу убить его за то, что он у меня отнял. Да, я хочу перерезать ему глотку. — Носок его сапога останавливается в дюймах от моих босых ног. — Разве это такой уж грех — желать мести, если клинок вернет урожай? Если в колодцах исчезнет привкус железа? Если у могильщиков наступит время, когда они смогут отложить лопату и отдохнуть?

— Как я и сказала, я не ненавижу твою цель, — отвечаю я, и это признание дается мне дорого. — Я ненавижу то, как ты мной манипулировал.

— Так же, как ты манипулируешь им? — Его глаза держат меня в плену. Он медленно склоняет голову, и с каждым градусом его вопрос становится все весомее. — Как ты проложила себе путь в его спальню ложью? Обманула его? — Его смешок обжигает. — И вот она стоит передо мной, сама праведность.

Я до боли стискиваю зубы.

— Не называй меня так.

— Почему? Тебе идет. — Он прислоняется плечом к каминной полке, взгляд становится острее и опускается к моим губам. — Губы моего брата подходят тебе больше? — Эти слова сочатся кислотой. — Скажи мне, он покорил тебя своими весенними страданиями? Своей дрожью, вздохами, стонами и печальными-печальными историями?

Сердце бьется слишком быстро, слишком неистово.

— Перестань.

— О, как он терпел жестокость нашего отца, — издевательски хнычет он. — О, проклятие так тяжело, страдания так⁠…

— Я сказала: хватит.

— Скажи мне, Элара, его боль сделала тебя любовницей, в отличие от моей? Ты вообразила, что я… не страдал? — Он медленно, осторожно поднимает руку и прижимает ладонь к моей щеке, позволяя теплу прикосновения просочиться в кожу. Оно обжигает. — Разве не я прижимал пальцы к фонтанирующему горлу матери и не стоял на коленях рядом с ее дергающимся в судорогах телом? Думаешь, я не звал ее? Не плакал? Не горевал? Думаешь, мне все детство не снились кошмары о том, как отец перерезает ей глотку?

Перед глазами всплывает образ из глубин памяти — отпечаток маленькой ладошки, оставленный ржавчиной на старых досках. Дыхание перехватывает.

Вейл и есть тот мальчик.

Только теперь он вырос. Стал выше, злее, и былая боль исходит от него жаром, спорящим с пламенем у моих ног.

Его большой палец находит контур моего рта, проводит один раз, легко, как дуновение ветерка, а затем впивается в нижнюю губу, заставляя рот приоткрылся.

— Ты целовала его в источнике, а? Мой брат успел попробовать твои губы на вкус?

Он шепчет, будто гнев утих, превратившись в тлеющие угли, но это еще хуже. Я чувствую это кожей — в тяжести его руки, в том, как его палец удерживает мою губу с собственничеством, от которого внизу живота вспыхивает предательская искра.

Я качаю головой.

— Он пытался, — шепчу я, задевая губами его палец. — Я… отступила.