Он замер. Его уверенность наконец дала трещину. В его глазах промелькнуло что-то похожее на холодную ярость. Он привык к сопротивлению, но не к такому — не к уничтожающему, презрительному анализу, который низводил всё его могущество, все его преимущества до уровня жалкой, пошлой схемы.

— Вы очень резки для человека, который пять минут назад дрожал у меня на руках, — сказал он тихо, и в его голосе зазвучала опасная мягкость.

Удар был ниже пояса, и он попал точно. Алиса почувствовала, как кровь приливает к лицу. Но вместо того чтобы смутиться, она воспользовалась этой яростью, как топливом.

— Дрожала не я, — выдохнула она, делая шаг навстречу ему, так что между их лицами осталось сантиметров двадцать. — Дрожала химия. Адреналин. Физиология. Дешёвые трюки, на которые ведутся те, кому нечем больше заняться. Но мой разум, Матвей, мой разум не дрожал ни секунды. И он сейчас говорит мне, что вы — скучный, предсказуемый тип, который думает, что все замки открываются одним ключом — толстой пачкой купюр и намёком на исключительность. Но мой замок, — она ткнула себя пальцем в грудь, — сложнее. Он требует пароля. А пароль у вас явно не тот.

Она видела, как его челюсти сжались. Жилы на шее напряглись. Он был на грани. Ещё одно слово — и он мог схватить её, сказать или сделать что-то непоправимое. И часть её, та самая, что ещё пылала от их танца, почти желала этого — грубого, прямого столкновения, которое снесёт все эти словесные декорации.

Но он был не из тех, кто теряет контроль на публике. Он вдохнул, выдохнул, и маска холодного превосходства снова скользнула на его лицо, хоть и с заметными трещинами.

— Я предлагал вам подняться, — сказал он ледяным тоном, в котором уже не было и тени прежней бархатистой игривости. — Вы предпочли остаться внизу. Ваш выбор. Надеюсь, общество пьяных студентов и офисных клерков, мечтающих разбогатеть, доставляет вам больше интеллектуального удовольствия.

Это была попытка ударить в ответ, принизить её мир. Но для Алисы это прозвучало как жалкое лепетание.

— О, ещё как, — сказала она с фальшивой сладостью в голосе. — По крайней мере, они честны в своих намерениях. И им не нужно прятаться за бархатные верёвки, чтобы чувствовать себя значительными. Они просто… живут. Пусть и глупо. А теперь извините. Мой «дешёвый коктейль» ждёт, а у меня завтра дедлайн в девять утра. Надо идти составлять сметы и чертить линии. Настоящие. А не те, что вы пытаетесь нарисовать в воздухе.

Она развернулась, чтобы уйти, чувствуя головокружение от собственной дерзости и от адреналина, что лился в жилах. Она ждала, что он остановит её. Схватит за руку. Скажет что-то ещё.

Но он просто стоял. Молча. Она почувствовала его взгляд на своей спине — тяжёлый, обжигающий, полный непрочитанной ярости и чего-то ещё… может быть, того самого неподдельного интереса, который теперь уже был отравлен её ядом.

Она сделала несколько шагов, потом обернулась. Он всё ещё смотрел на неё. В полумраке его лицо казалось высеченным из тёмного гранита.

— И да, — бросила она через плечо, добивая, — про «дрожь». Запомните на будущее: иногда тело реагирует на угрозу. Это инстинкт самосохранения. А не приглашение.

На этот раз она ушла по-настоящему. Пробилась к гардеробу, судорожно нащупала в сумочке номерок, получила своё старое пальто и набросила его на плечи, как доспехи. Её руки дрожали, когда она застёгивала пуговицы. Но внутри бушевало ликование. Дикое, неконтролируемое. Она дала ему отпор. Не просто отказала — уничтожила. Снесла его спесь, его уверенность, его глупое предложение подчистую.

Почему же тогда, выйдя на холодный ночной воздух, который должен был освежить и успокоить, она почувствовала не облегчение, а пустоту? Почему её победа казалась такой… пирровой? Она оставила там, в том шумном аду, не просто наглого ухажёра. Она оставила часть самой себя — ту, что на танцполе откликнулась на его вызов не только гневом, но и чем-то другим. Чем-то тёмным, волнующим и абсолютно запретным.

И самое страшное было то, что, произнося свои убийственные финальные фразы, она видела в его глазах не разочарование. Она видела азарт. Тот же самый азарт охотника, который только что обнаружил, что его добыча не беззащитная овечка, а раненый волк, способный укусить до кости.

Осада, как он и сказал, только начиналась. И теперь она знала — осаждающая армия уже не будет играть в галантность. Она разозлила зверя. И зверь этого не забудет.

Холодный ночной воздух не принес облегчения. Он лишь заставил Алису осознать, насколько она разгорячена изнутри. Адреналин всё ещё гудел в ушах, смешиваясь с далеким, приглушённым гулом басов из клуба. Её руки в карманах пальца сжимались в кулаки так, что ногти впивались в ладони. Она шла, не видя направления, просто пытаясь физически удалиться от эпицентра взрыва, который только что произошел внутри неё.

«Дешёвые трюки… скучный, предсказуемый тип… клетка…» — её собственные слова эхом отдавались в голове, и с каждым повтором она чувствовала не гордость, а сжимающуюся в груди тревогу. Она перешла черту. Не ту, что отделяла вежливый отказ от грубости, а ту, что отделяет игру от войны. И теперь этот человек, этот Матвей, с его холодными, хищными глазами, больше не был просто назойливым кавалером. Он был противником. Опасным, оскорблённым и, судя по той ярости, что мелькнула в его взгляде, абсолютно беспощадным.

Она остановилась у края тротуара, глядя на мелькающие фары. Нужно было вызвать такси. Уехать. Забыть. Завтра будет дедлайн, работа, привычная, спасительная рутина, которая сметёт этот кошмарный вечер, как ластик — карандашный набросок.

«Если он вообще позволит забыть», — прошептал внутренний голос.

Она уже достала телефон, когда сзади раздался знакомый, ненавистно-бархатный голос, лишённый теперь всякой игривости, налитый сталью и льдом.

— Убегаете? Я не удивлён. Слова — это одно. А оставаться на поле боя, когда враг ещё не повержен, — совсем другое.

Алиса медленно обернулась. Он стоял в нескольких метрах, на ступеньках у входа в клуб. Свет неона выхватывал его из темноты: расстёгнутый ворот рубашки, руки, всё ещё засунутые в карманы, но теперь поза была не расслабленной, а собранной, как у боксёра перед раундом. Он спустился за ней. Не позволил ей просто уйти. Это уже было не преследование. Это было объявление о том, что игра окончена, и теперь начинается нечто настоящее.

— Что вам ещё от меня нужно? — спросила она, и её голос прозвучал устало. Вся энергия отповеди ушла, оставив после себя пустоту и холодную дрожь. — Вы уже всё сказали. Я всё сказала. Мы квиты.

— Квиты? — Он фыркнул и сделал шаг вперёд. Толчок охранника у входа пропустил его, и Матвей вышел на тротуар. — Мы не квиты, Алиса. Вы только что публично разобрали меня на запчасти, как дешёвую китайскую игрушку. Вы считаете, что на этом всё?

Он подходил ближе. Его шаги были неторопливыми, но неотвратимыми. Люди, выходящие из клуба, обтекали их, бросая любопытные взгляды на эту странную пару: разгневанного красавца и бледную девушку в старом пальто поверх вечернего платья.

— Я не считаю ничего, — сказала она, отступая на шаг, но тут же споткнулась о бордюр. — Я констатирую факт. Наш диалог исчерпан.

— О, нет, — он покачал головой, и на его губах появилась та самая кривая, безрадостная улыбка. — Он только начался. Видите ли, стервочки, которые кусаются так больно… они становятся интересными.

«Стервочка». Слово повисло в воздухе между ними, тяжёлое, грубое, заряженное презрением и… чем-то ещё. Оно не было обычной оскорбительной браной. В его устах, произнесённое с этой хрипотцой, оно звучало почти как комплимент. Как признание её силы. Но в то же время оно низводило её до уровня раздражающей, но яркой самки, которую нужно приручить.

И это стало последней каплей. Той самой, что переполнила чашу. Всё, что она терпела этот вечер: его наглый подход, его властные руки на танцполе, его снисходительное предложение, его упрёк в «дрожи», и теперь это… это прозвище. Оно свело всю их сложную, мучительную химию, весь интеллектуальный поединок к примитивной животной схватке.