Он сделал шаг. Потом ещё один. Он шёл к ней медленно, как во сне, его глаза не отрывались от её лица. Алиса замерла, сжимая в руке холодный стакан, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд.

Он подошёл вплотную. Она видела игру мышц на его животе, шрам на ребре, тень на щеке. Он пах сном, мылом и тем диким, древесным ароматом, что был его собственным.

Он поднял руку. Медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление. Его пальцы коснулись её подбородка, приподняли его, заставив посмотреть прямо в его глаза. Его прикосновение было не нежным, как тогда. Оно было твёрдым, требовательным, почти болезненным. В его глазах бушевала внутренняя буря — желание, ярость, сомнение, та самая непонятная тяга, которую он не мог контролировать.

Они стояли так, может, десять секунд. Дыхание Алисы стало частым и поверхностным. Она видела, как его челюсти сжались, как жилы на шее напряглись. Он боролся. С собой. С инстинктом, который требовал просто взять то, что было так близко, к чему он, по всем своим диким, извращённым законам, имел право.

Потом он резко, почти отшвырнув, убрал руку. Его пальцы сжались в кулак так сильно, что кости хрустнули. Он сделал шаг назад, потом ещё один. Его лицо исказилось гримасой чего-то вроде боли или отвращения — к себе, к ситуации, к ней.

Не сказав ни слова, он резко развернулся и ушёл, растворившись в темноте своего крыла.

Алиса осталась стоять, прижавшись спиной к холодному мрамору острова, с бешено колотящимся сердцем. Место, где его пальцы касались её кожи, горело, как ожог. Он не поцеловал её. Он даже не притянул к себе. Он просто… зафиксировал. Обозначил своё право на прикосновение. И отказался им воспользоваться.

И этот отказ, эта борьба, которую она увидела в его глазах, была страшнее и соблазнительнее, чем любая грубая сила. Потому что это означало, что даже он, со всей своей властью и цинизмом, не знал, что с ней делать. Не знал, как вписать эту «идеальную неидеальную жену», это живое, сложное, раздражающее существо, в свои чёткие схемы.

Стена между ними треснула. Но не рухнула. Она стала прозрачной. И сквозь неё они теперь видели друг друга слишком ясно. И это зрелище пугало их обоих до глубины души.

Визит был настолько неожиданным, что даже безупречная система безопасности пентхауса, казалось, дала сбой. Вернее, она просто пропустила его, как высшую инстанцию. Однажды вечером, когда Алиса сидела в своей комнате, дорабатывая эскизы для «Северной гавани», а Матвей был в кабинете на совещании по видеосвязи, дверь лифта беззвучно разъехалась, и в пространство пентхауса вошёл он.

Денис Сергеевич Третьяков вошёл не как гость, а как владелец, инспектирующий объект. Ему было лет шестьдесят, но он нёс свой возраст как доспехи — прямую спину, седые, идеально уложенные волосы, взгляд цвета промёрзшей стали. Его костюм, вероятно, стоил больше, чем годовой доход Алисы, но на нём он выглядел не роскошью, а униформой. За ним, на почтительном расстоянии, замерла фигура помощника.

Матвей вышел из кабинета, увидев отца. Его лицо на секунду стало совершенно пустым, а затем на него легла та же маска холодной, почти агрессивной собранности, что и у гостя.

— Отец. Предупреждать не принято?

— Для проверки состояния дел предупреждать не принято, — равнодушно ответил Денис Сергеевич, медленным взглядом окидывая пространство. Его взгляд скользнул по оранжевому углу дивана, выглядывавшему из открытой двери комнаты Алисы, и едва заметно дрогнули уголки губ. Не улыбка. Скорее, спазм лёгкого отвращения. — Где она?

В этот момент вышла Алиса, привлечённая голосами. Она была в своих домашних штанах и просторной футболке, с карандашом в руке и слегка растрёпанными волосами. Она остановилась, увидев незнакомца, и мгновенно всё поняла. По тому, как замер Матвей, по ледяной ауре, исходившей от вошедшего.

Денис Сергеевич повернулся к ней. Его осмотр был медленным, унизительно детальным: босые ноги, простая одежда, отсутствие макияжа, карандаш в руке. Он искал признаки дешёвки, золотоискательницы, глупышки. И, кажется, не находил ожидаемого.

— Так вот она, — произнёс он, и его голос был низким, без тембра, как скрип льда. — Алиса. Жена моего сына. Мы не были представлены. Третьяков Денис Сергеевич.

Он не протянул руку. Он просто констатировал факт своего существования и своего превосходства.

— Здравствуйте, — кивнула Алиса. Она не склонила голову, не засуетилась, не попыталась поправить волосы. Она просто стояла и смотрела на него тем же оценивающим взглядом архитектора, изучающего неудачный проект. Это был её единственный щит — профессиональная отстранённость.

— Матвей говорит, вы архитектор, — продолжил отец, делая шаг ближе. — «Северную гавань» консультируете. Смелое решение с его стороны. Рискованное.

— Работа есть работа, — парировала Алиса. — Если я вижу ошибку, я о ней говорю. Независимо от того, рискует ли чьё-то самолюбие.

Матвей стоял, как изваяние, наблюдая за дуэлью. На его лице не было ни поддержки, ни осуждения. Только концентрация.

— Интересно, — протянул Денис Сергеевич. — А что вы скажете о… этом? — Он жестом обвёл пентхаус. — О среде обитания, которую выбрал для вас мой сын?

Это был прямой выпад. Проверка на алчность и на глупость одновременно.

Алиса не стала оглядываться. Она посмотрела прямо в его ледяные глаза.

— С точки зрения инженерных решений и видов — безупречно. С точки зрения психологии человека — это камера для содержания важного заключённого. Слишком много контроля над средой, слишком мало… жизни. Но, вероятно, для временного проживания сойдёт.

В воздухе повисла тишина, которую можно было резать. Помощник за спиной отца чуть не поперхнулся. Матвей едва заметно прикусил губу. Денис Сергеевич смотрел на неё, и в его глазах что-то шевельнулось. Не гнев. Любопытство. Как у энтомолога, обнаружившего новый, кусачий вид жука.

— Прямолинейно, — констатировал он. — И не слишком почтительно.

— Вы спрашивали моё профессиональное мнение, — пожала плечами Алиса. — Если бы хотели услышать комплименты интерьеру, стоило пригласить дизайнера, который его делал. Его имя, кстати, я не знаю. Что тоже о многом говорит.

Отец Матвея медленно кивнул. Потом повернулся к сыну.

— Налей мне коньяку. «Камю». Ты знаешь, где.

Это было приказание. Матвей, стиснув зубы, двинулся к бару. Денис Сергеевич прошёл к панорамному окну, глядя на город, спиной к ним.

— Оставьте нас, — бросил он через плечо, очевидно, Алисе.

Она не стала спорить. Развернулась и ушла в свою комнату, закрыв дверь. Но не до конца. Она прислушивалась.

Голоса доносились приглушённо, но отрывки были слышны.

— …выбрал нарочно, да? Чтобы позлить?

— …не твоё дело…

— …она тебя не боится. Вообще. Ни капли. Это заметно.

Пауза. Звяканье хрусталя.

— Это проблема? — голос Матвея был напряжённым.

— Проблема? Нет. Это интересно. — Голос отца звучал почти задумчиво. — Большинство… дрожат. Лебезят. Ищут выгоду. Эта… смотрит как на мебель. Неудобную мебель. Долго продержится?

Последняя фраза прозвучала не как вопрос, а как холодное, циничное пари. Как будто он спрашивал не о прочности брака, а о сроке службы нового, строптивого механизма.

Раздался глухой стук — Матвей, вероятно, поставил бокал с силой.

— Хватит.

— Как скажешь. Результат покажи. Наследника. Или всё это, — в голосе отца прозвучал жесткий, не терпящий возражений тон, — так и останется дорогой, но бессмысленной затеей. А я не люблю бессмысленные траты.

Шаги. Лифт. Тишина.

Алиса стояла за дверью, прислонившись лбом к прохладному дереву. «Она тебя не боится. Интересно. Долго продержится?»

Слова отца, произнесённые с такой ледяной аналитичностью, жгли. Она была для них обоих экспериментом. Для отца — помехой, диковинкой, предметом спора. Для Матвея — изначально оружием, а теперь… чем? Сложным активом, который «не боится»?