Они начали ужинать вместе. Не всегда. Но часто. Иногда молча, иногда обсуждая работу — её проект, его слияние. Он слушал её профессиональные аргументы не как капризы, а как экспертное мнение. Она видела, как он устаёт от своих битв, и однажды, когда он пришёл особенно разбитым, она молча поставила перед ним чашку того самого ромашкового чая с мёдом. Он посмотрел на неё, кивнул и выпил, не говоря ни слова. Но его взгляд сказал всё.

Он больше не покупал ей вещи без спроса. Однажды спросил: «Тебе нужно что-то для кабинета? Новый монитор?» Она отказалась, но сам вопрос был важнее ответа.

Постепенно пентхаус начал меняться. Не физически. Но в нём появились следы их совместного существования: её книга на его столе, его забытые на кухонном острове отчёты, которые она аккуратно складывала в стопку. Они научились существовать в одном пространстве, не наступая друг другу на горло, а обходя, как два осторожных зверя, изучающих привычки соседа.

И однажды вечером, после просмотра старого, глупого фильма, над которым они оба смеялись (он — тихо, она — громко), он не ушёл в свою комнату. Он остался сидеть рядом на диване. Их плечи почти соприкасались.

Он повернулся к ней, и его взгляд был спокойным, без прежней хищной напряжённости.

— Можно? — спросил он тихо, его рука зависла у ее щеки.

Она кивнула, не в силах вымолвить слово.

Этот поцелуй не был похож ни на один предыдущий. Он был медленным, тёплым, исследующим. Без ярости, без вызова, без желания поглотить. Это был поцелуй узнавания. Его руки скользнули по её бокам, притягивая её ближе, но не грубо. Её руки обвились вокруг его шеи, и она почувствовала, как всё её тело, вечно скованное страхом и гневом, наконец-то расслабилось и откликнулось не судорогой отпора, а волной тепла и согласия.

Он не потащил её в спальню. Он поднял её на руки (она вскрикнула от неожиданности) и отнёс в свою комнату. Но и здесь не было былой жестокости. Была нежность, которую она не знала, что он может проявлять. Он снимал с неё одежду, как будто разворачивал драгоценный, хрупкий дар. Его прикосновения были ласковыми, почти робкими. Он искал её взгляд, шептал её имя, и в его глазах было не торжество, а изумление. Как будто он сам не верил, что находится здесь, с ней, вот так.

Алиса отдалась этому потоку. Она не думала о прошлом, о будущем, о штампах и отцах. Она чувствовала только его кожу под своими ладонями, его дыхание на своей шее, его медленные, глубокие движения, которые наполняли её не болью и не яростью, а чем-то щемящим и сладким. Когда волна накрыла её, она не закричала, а просто глухо застонала, прижавшись лицом к его плечу, и почувствовала, как его тело вздрогнуло в ответ, и его собственное завершение было не рыком, а сдавленным стоном, полным какого-то непонятного облегчения.

Они лежали после, сплетённые, и он не отпускал её. Его рука лежала на её талии, его дыхание выравнивалось у неё в волосах.

— Я не умею… так, — прошептал он в темноте.

— Я тоже, — ответила она.

— Значит, научимся, — сказал он просто.

И она, прижавшись к его груди и слушая стук его сердца, впервые за долгие-долгие недеи позволила себе поверить в крошечное, хрупкое, почти невозможное чудо. Может быть, из обломков двух сломленных жизней можно построить что-то новое. Не идеальное. Не правильное. Но своё.

Она заснула в его объятиях, и ей не приснилась ни клетка, ни уходящая мать, ни треснувший фундамент. Ей приснилось море, о котором она так тосковала. И он был там, на берегу, не в смокинге, а в простой рубашке, и смотрел на неё, а не на горизонт.

Это было всего лишь сновидение. Но утром, проснувшись в его постели, ощущая его теплое дыхание на своей спине, она подумала, что, возможно, чудеса иногда начинаются именно так. С разрушения всех планов. С признания в темноте. И с первой, по-настоящему нежной ночи, которая стирает границы между тюремщиком и пленницей, оставляя только мужчину и женщину, пытающихся найти общий язык в руинах.

Гармония, установившаяся между ними, была хрупкой, как первый ледок на пруду. Они оба ступали по нему осторожно, боясь провалиться обратно в ледяную воду недоверия. Именно в этот момент в их мир вплыла Ева.

Она появилась не как гроза, а как лёгкий, ароматный бриз. На одном из необязательных светских мероприятий (теперь Алиса посещала их без внутреннего сопротивления, как часть их нового, странного партнёрства) к ней подошла ослепительная блондинка в платье цвета шампанского.

— Вы должны быть Алиса! — её голос был музыкальным, тёплым. — Я слышала о вас столько! Я Ева, старый… друг Матвея. О, не смотрите так, это было сто лет назад, мы оба давно двинулись дальше. Но я так рада его счастью! Наконец-то он остепенился.

Ева была идеальной. Не слишком навязчивой, не ревнивой, не язвительной. Она была милой, немного взбалмошной, очень светской. Она говорила об искусстве, о театре (она играла в модном андерграундном театре), смеялась заразительно. И она смотрела на Алису с таким неподдельным, дружеским интересом, что та, изголодавшаяся за месяцы изоляции по простому человеческому общению (Крис была далеко, поглощена своими делами), невольно потянулась к этому теплу.

— Вы должны быть невероятной, — сказала Ева за бокалом вина, прищурившись. — Чтобы приручить нашего Матвея. Он же, между нами, редкий зверь. Не подпускал никого ближе чем на пушечный выстрел. Все эти истории про женщин… это просто фон, знаете ли. Никто по-настоящему его не интересовал. Пока не появились вы.

Это прозвучало как комплимент. Но где-то на донышке сознания Алисы зашевелился червячок: «Все эти истории про женщин…»

Ева стала появляться чаще. «Случайно» заходила в пафосное кафе, где Алиса иногда работала. Присылала милые открытки с приглашениями на выставки. Звонила, чтобы «просто поболтать». Она искусно избегала тем, связанных с Матвеем, говоря о себе, о своих проектах, расспрашивая Алису о её работе. Она казалась такой… безопасной. Подругой.

И вот однажды, за ланчем, Ева, кокетливо поправляя соломинку в коктейле, обмолвилась:

— Знаешь, я до сих пор иногда поражаюсь его… методу. Он такой мастер сложных игр. Помню, как он завоевывал внимание одного упрямого швейцарского банкира — три месяца водил того по самым экстремальным развлечениям, пока тот не сдался и не подписал контракт. Матвей называл это «охотой на крупного зверя». У него для каждого свой подход. — Она взглянула на Алису своими большими, наивными глазами. — С тобой, наверное, была самая сложная игра. Потому что ты — самая ценная добыча. Настоящий вызов.

Слова повисли в воздухе. «Охота». «Игра». «Вызов». Те самые слова, которые Матвей употреблял в начале, в пылу конфликта. Но из уст Евы, сказанные с лёгкой, почти восхищённой улыбкой, они приобрели иной, жутковатый оттенок.

— Он… он не играет со мной, — неуверенно сказала Алиса.

— О, милая, конечно! — засмеялась Ева, как будто она сказала что-то смешное. — Он всегда играет. Это его природа. Он не умеет иначе. Просто с тобой… игра вышла на такой высокий уровень, что, возможно, он и сам уже не понимает, где игра заканчивается и начинается что-то другое. Так бывает с гениальными актёрами — они сливаются с ролью. Главное — помнить, что это роль. Для твоего же спокойствия.

Она коснулась руки Алисы, её взгляд был полон мнимой заботы.

— Я просто не хочу, чтобы тебя потом… больно было. Когда игра закончится, и он найдёт себе новый вызов. Он всегда так делает.

После этой встречи Алиса вернулась в пентхаус с каменным лицом. Матвей был дома, что-то готовил на кухне (новое, трогательное увлечение). Он обернулся, улыбнулся ей той новой, тёплой улыбкой, что появилась у него в последние недели.

— Как дела? Ева замучила своими сплетнями?

— Нет, всё хорошо, — автоматически ответила она, но её голос прозвучал плоским.

Он посмотрел на неё пристальнее, но не стал давить. «Не давить» — это тоже было частью их новой гармонии. И теперь, отравленная словами Евы, Алиса видела в этой тактичности не уважение, а… расчёт? Часть игры?