Сомнения, как плесень, попали в благодатную почву её старых страхов. «Недостаточно хороша». «Ненужна». «Временна».

На следующий день, разбирая в своём кабинете папки со старыми чертежами, она наткнулась на стопку журналов и газет, которые помощница Матвея, видимо, принесла для какого-то архива и забыла. Механически, почти не глядя, она стала их перебирать. И вдруг её пальцы наткнулись на знакомую обложку глянцевого журнала со светской хроникой прошлого года.

Её взгляд упал на фотографию. Гала-ужин в честь открытия театрального сезона. И на ней — Матвей. В безупречном смокинге, с тем же отстранённо-превосходящим выражением, что она помнила по их первой встрече. Рядом с ним, вцепившись в его руку и сияя, как новогодняя ёлка, была Ева. Она смотрела в камеру. А он… он смотрел не в камеру. Его голова была слегка повёрнута к ней, к Еве. И на его лице было то самое выражение. Не любви. Не нежности. Острого, заинтересованного, почти хищного внимания. Тот самый взгляд охотника, который когда-то в «Эклипсе» изучал её, Алису, как необычный экземпляр.

Лёд пронзил её сердце, прошёлся по жилам. Она уставилась на фотографию, пытаясь найти различия. Может, это просто свет? Может, он просто отвлекался? Но нет. Поза, наклон головы, блеск в глазах — всё было до жути знакомым. Именно таким он смотрел на неё в те первые, враждебные дни. С интересом. С вызовом. С азартом охоты.

Слова Евы зазвучали в ушах с новой, зловещей силой: «Он всегда так играет… С тобой была самая сложная игра… Главное — помнить, что это роль».

Паника, тихая и всесокрушающая, поднялась из живота. А что, если Ева права? Что если вся эта трансформация — его ночная исповедь, нежные поцелуи, совместные завтраки, его защита — всего лишь следующий, гениально продуманный уровень игры? Самый сложный? Ведь он же сам говорил: «Я не знаю другого способа». А что, если этот «другой способ» — всего лишь мимикрия, которую он освоил, чтобы удержать самую ценную и строптивую добычу?

Она положила журнал обратно, её руки дрожали. Весь хрупкий мир, который они начали выстраивать, затрещал по швам. Ева, с её сладкой улыбкой и «заботливыми» предостережениями, была не врагом. Она была свидетелем. Свидетелем того, что Матвей Третьяков — существо, действующее по шаблону. И она, Алиса, возможно, просто самый продвинутый шаблон.

В тот вечер, когда Матвей обнял её сзади, пока она мыла посуду, и поцеловал в шею, она вздрогнула. Не от удовольствия. От страха. От вопроса: это искренне? Или это часть роли? Роли любящего мужа, которую он теперь играет, потому что «охота» перешла в фазу «удержания трофея»?

Она отвернулась под предлогом, что нужно вытереть руки, и он, почувствовав её скованность, отступил, его лицо стало вопросительным.

— Всё в порядке?

— Да, просто устала, — соврала она, не глядя ему в глаза.

Он не стал настаивать. Но в его взгляде, когда она прошла мимо в свою комнату, она снова уловила ту самую, теперь уже пугающую, аналитическую внимательность. Он изучал её. Как всегда. Как изучал Еву на той фотографии. Как изучал её в клубе.

И она, закрывшись в своей комнате, впервые за многие недели почувствовала себя не на хрупком мосту над пропастью, а снова на дне холодной, бетонной клетки. Только теперь стены этой клетки были выстроены не из его приказов, а из её собственных, отравленных сомнениями, мыслей.

Яд подействовал. И тихая, сладкая отрава сомнений начала разъедать корни той хрупкой надежды, что едва успела пустить ростки.

Сомнения, посеянные Евой, стали тлеть в Алисе, как подземный пожар. Она старалась вести себя нормально, но её взгляд стал чаще задерживаться на Матвее с аналитической, почти болезненной пристальностью. Искала подвох в его нежности, расчёт в его заботе. Он чувствовал эту отстранённость, но, верный своей новой тактике не-давления, ждал, что она сама заговорит. Он не знал, о чём говорить. Как объяснить то, что для него и так стало очевидным? Что она — не игра. Что она — единственное настоящее в его искусственной жизни.

Ева тем временем активизировалась. Она звонила чаще, присылала Алисе «забавные» мемы про мужчин, в шутку советовала «держать нашего Матвея в тонусе, а то расслабится». Каждое такое сообщение было крошечной порцией яда, каплей, разъедающей доверие.

И вот наступил день, когда должен был сойтись пазл. У Матвея была тяжёлая, многоходовая встреча с японскими инвесторами. Он предупредил, что будет поздно, и, возможно, раздражённым. Алиса, сидя в пентхаусе, листала ленту светской хроники на планшете (привычка, появившаяся недавно — она искала старые фото, доказательства его «шаблона»). И тут её взгляд зацепился за свежий пост. Фотография, сделанная час назад. Подпись: «Нестареющая страсть? Матвей Третьяков и актриса Ева Захарова снова вместе? Интрига!»

На снимке, сделанном длиннофокусным объективом у входа в престижный ресторан, было видно, как Матвей, в своём рабочем смокинге, помогает Еве сесть в такси. Он держал дверцу, его поза была вежливой, деловой. Но Ева, уже сидящая в салоне, обернулась, обвила рукой его шею и чётко, недвусмысленно поцеловала в щеку. На его лице в этот момент было выражение… что? Усталости? Нетерпения? Но издалека, в контексте поцелуя и освещения, это можно было принять за сдержанную нежность.

Алиса замерла. Кровь отхлынула от лица, застучала в висках. Вот оно. Доказательство. Не прошлое, а настоящее. Прямо сейчас. Пока она сидела здесь, в своей золотой клетке, веря (пытаясь верить) в его метаморфозу, он… он был с ней. И она целовала его. Публично.

Логика, которую в неё так старательно вложила Ева, сработала безупречно: «Он всегда так играет. Роль любящего мужа для тебя, роль галантного кавалера для бывшей пассии — часть одной большой игры. Ты — вызов, который он покорил. Теперь он может позволить себе расслабиться и вернуться к привычным развлечениям».

Она сидела, сжав планшет так, что пальцы побелели, и ждала. Ждала его объяснений, звонка, хоть чего-то. Но тишина в пентхаусе была оглушающей.

Он вернулся за полночь. Шаги были тяжёлыми, слышно было, как он швырнул ключи на тумбу в прихожей. Он вошёл в гостиную, где она сидела в темноте, и щёлкнул выключателем. Увидев её, вздрогнул.

— Ты не спишь?

— Нет, — её голос прозвучал хрипло, чужим. — Ждала. Чтобы посмотреть в глаза.

Он вздохнул, снимая галстук. Лицо было серым от усталости, под глазами — тёмные круги.

— Алиса, сегодня был адский день. Можем поговорить завтра?

— Нет, — она встала, подошла к нему и сунула ему в руки планшет с открытой фотографией. — Объясни это. Сейчас.

Он взял планшет, посмотрел. Его брови сначала сдвинулись от непонимания, потом медленно поползли вверх. На его лице появилось выражение… раздражения. Чистого, усталого раздражения.

— О, Боже. Это? Серьёзно?

— Да, серьёзно! — её голос сорвался. — Ты встречался с ней? Она тебя целовала! На глазах у всех!

— Я не «встречался»! — он отшвырнул планшет на диван, и тот отскочил на пол с глухим стуком. — У меня был деловой ужин в том ресторане! Она оказалась там «случайно», подошла, начала лезть с разговорами! Я вежливо отшивал её, чтобы не устраивать сцену! А когда она уезжала, повела себя как… как истеричная обезьяна! Я даже отпрянуть не успел!

Он говорил быстро, гневно, но его объяснение было таким… обыденным. Таким, какое мог бы дать любой мужчина, попавшийся на невинном, но компрометирующем кадре. И это было хуже, чем если бы он соврал. Потому что это звучало правдоподобно. И в то же время — абсолютно недостаточно для той боли и паники, что бушевали в ней.

— Вежливо отшивал? — засмеялась она, и смех получился горьким, надтреснутым. — А почему она вообще думает, что может к тебе подойти? Почему ты вообще с ней общаешься? Она же твоя бывшая! Она втирается ко мне в доверие, шепчет мне на ухо, какая ты хитрая змея, а ты… ты помогаешь ей сесть в такси!

— Потому что я не невоспитанный хам! — взорвался он. Усталость и напряжение дня прорвались наружу. — Я не могу просто послать человека, особенно женщину, на глазах у полуресторана! У меня репутация! И что, из-за этой дешёвой провокации ты теперь устраиваешь допрос с пристрастием?