Он медленно кивнул, и в его глазах блеснуло удовлетворение от того, что она задала вопрос, на который он хотел ответить.

— Контрольный пакет. Инвестиция, которая окупилась в первый же месяц. Так что да, — он жестом очертил пространство вокруг, включая и этот грязный коридор. — Всё, что вы видите, вплоть до этой потрескавшейся штукатурки и этого вонючего мусорного бака, в какой-то степени — моё. И вы, пробежав по всему этому, тоже, на данный момент, находитесь на моей территории. Так что давайте договоримся: вы перестаёте изображать затравленную лань, а я… я подумаю, что с вами делать.

Его слова «что с вами делать» прозвучали не как угроза, а как обещание чего-то неизведанного и опасного. Они висели в воздухе, смешиваясь с запахом хлорки.

— Я просто хочу уйти, — сказала она, и в её голосе впервые за весь вечер прозвучала усталая, почти детская прямота. Вся бравада, весь защитный сарказм испарились, оставив лишь голое, дрожащее нутро.

— Я знаю, — ответил он неожиданно мягко. — Но вы не можете. Не сейчас. Потому что если я сейчас вас отпущу, вы побежите домой, закроетесь в своей квартире-студии, наложите на лицо маску из огурцов, будете сто раз прокручивать в голове эту ночь и в итоге решите, что я был просто придурком, а вы — храброй дурочкой, которой повезло. И всё. Конец истории.

Он сделал ещё один шаг. Теперь между ними оставалось не больше двух метров. Он был так близко, что она видела, как капли воды от напитка засохли у него на виске, образуя липкий след. Видела золотистые искры в его тёмных глазах, которые сейчас пылали не умственным интересом, а чем-то более тёмным, более инстинктивным.

— А я не хочу, чтобы это был конец, Алиса, — сказал он тихо, и его голос приобрёл ту самую бархатистую, опасную текстуру, от которой у неё по спине побежали мурашки. — Потому что за всю мою, скажем так, довольно насыщенную жизнь, никто, слышите, никто не делал со мной того, что сделали вы сегодня. Никто не смотрел на меня так, будто я — ошибка в проекте. Никто не танцевал со мной так, будто это поединок на ножах. И уж точно никто не поливал меня мохито, как какого-то назойливого щенка. Вы… — он покачал головой, и на его губах появилась та самая кривая, почти неверящая улыбка, — вы — аномалия. Чёрная дыра в упорядоченной вселенной правил, по которым я живу. И меня, чёрт возьми, затягивает.

Он сказал это. Вслух. Признал это странное, извращённое влечение, родившееся не из красоты или удобства, а из столкновения, из конфликта, из её дерзости. И в этом признании было что-то более откровенное и пугающее, чем любая пошлая фраза соблазнения.

Алиса не могла отвести взгляд. Она чувствовала, как её страх, её желание убежать, начинает странным образом смешиваться с другим чувством. С тем же самым любопытством, что и у него. Что будет, если она не убежит? Если она останется здесь, в этой вонючей ловушке, с этим мокрым, опасным, безумно притягательным мужчиной? Куда заведёт этот тёмный, запретный путь, на который она случайно ступила?

Он, видя колебания в её глазах, сделал последний шаг. Теперь он стоял прямо перед ней. Так близко, что она чувствовала исходящее от его тела тепло, смешанное с холодком от мокрой одежды. Запах мяты, рома и его собственный, древесно-кожанный аромат заполнил её ноздри, вытесняя запах плесени.

Он медленно поднял руку. Алиса замерла, ожидая, что он схватит её, прижмёт, отомстит. Но его рука не коснулась её. Она остановилась в сантиметре от её щеки, ладонью кверху, как будто он ловил тепло её кожи, не смея дотронуться.

— Я не знаю, что вы охраняете там, за своими стенами, — прошептал он, и его дыхание, пахнущее выпитым виски, коснулось её губ. — И мне уже всё равно. Потому что сейчас, здесь, вы — моя. Не как собственность. Как… трофей. Как вызов, который я принял. И я не отдам вас просто так. Ни себе. И уж точно не той скучной, правильной жизни, из которой вы сбежали сегодня вечером.

Его слова были как заклинание. Они лишали её воли к сопротивлению не силой, а какой-то чудовищной, гипнотической правдой. Он был прав. Она сбежала. И теперь, загнанная в угол, она не хотела возвращаться обратно. Страх перед ним начал уступать место чему-то другому — остром, жгучему предвкушению того, что должно случиться.

Она видела, как его взгляд опустился на её губы. Видела, как его зрачки расширились, поглотив золотистые искорки. Видела, как напряглись мышцы его шеи, как сжались челюсти. Он боролся с собой. С инстинктом просто взять то, что было так близко и так отчаянно сопротивлялось.

Алиса не отводила глаз. Её дыхание, наконец, выровнялось, став глубоким и тяжёлым, в такт его дыханию. Её тело, прижатое к стене, больше не было скованным от ужаса. Оно было напряжено, как струна, готовая либо лопнуть, либо зазвенеть от одного прикосновения.

В этом гулком полумраке, в этой грязной, реальной тишине, отгороженной от фальшивого мира клуба, они существовали вне времени, вне правил. Только они двое. И невысказанная, давящая тяжесть того, что должно было произойти между ними.

Он наклонился. Медленно, давая ей последний шанс отвернуться, выскользнуть, крикнуть.

Алиса закрыла глаза.

Когда Алиса закрыла глаза, мир не потемнел. Он сузился до тактильных ощущений, до звуков, до вибраций. Она чувствовала холод штукатурки сквозь тонкий шёлк платья на своей спине. Чувствовала тяжёлое, тёплое присутствие его тела в сантиметре от своего. Слышала его дыхание — не ровное теперь, а сбитое, прерывистое, с лёгким, едва уловимым хрипом на вдохе. Слышала гул собственной крови в ушах, заглушающий далёкий бас.

Она ждала. Ждала его прикосновения, его губ, его мести или его милости — она уже не могла отличить одно от другого. Но прикосновения не было. Была только эта невыносимая, электрическая пустота между их телами, заряженная тысячью невысказанных слов и несовершившихся действий.

Она открыла глаза.

Он не поцеловал её. Он смотрел. Его лицо было так близко, что она видела мельчайшие детали: тёмные точки на радужке вокруг зрачков, короткие, тёмные ресницы, тонкую сетку морщин у внешних уголков глаз, которые говорили не о возрасте, а о привычке щуриться, оценивая что-то. Его губы были слегка приоткрыты. В его взгляде не было уже ни насмешки, ни расчётливого интереса. Там бушевала настоящая, неприкрытая буря. Ярость от унижения смешивалась с диким, животным восхищением, азарт охотника — с чем-то, что было похоже на растерянность, почти на страх перед той силой, которую она над ним имела. Она видела в его глазах отражение своего собственного смятения: страх, желание, ярость, любопытство — всё свалено в один пылающий котёл.

Они смотрели друг другу в глаза, и в этом молчаливом диалоге был выложен весь их вечер. Каждая колкость, каждый вызов, каждый взгляд, каждый миг на танцполе, ледяная жидкость на его лице… Всё это висело между ними, как горючая смесь, ждущая искры.

Искрой стало движение. Не его. Не её. Общее.

Она увидела, как его зрачки расширяются ещё больше, поглощая весь свет, как мускулы на его щеках напрягаются. И в тот же самый миг, её собственное тело, больше не подчиняющееся приказам разума, сделало едва заметное движение навстречу. Не отталкиваясь от стены, а просто расслабившись, позволив гравитации и этому невероятному притяжению сделать свою работу.

Расстояние в сантиметр исчезло.

Первым был не поцелуй. Первым было соприкосновение. Его грудь, ещё влажная от напитка, прижалась к её груди. Тепло, исходящее от него, было обжигающим, проходящим сквозь шёлк, как радиация. Его руки поднялись и впились в стену по обе стороны от её головы, не касаясь её, заточив её в клетку из своих предплечий. Его дыхание смешалось с её дыханием в одном горячем, общем облаке.

Их взгляды всё ещё были сцеплены. Вызов не исчез. Он трансформировался. Теперь это был немой вопрос и немой ответ одновременно. «И ты тоже?» — «Да. Чёрт возьми, да.»

Кто наклонился первым? Он? Она? Это было синхронно, как движение двух магнитов, наконец-то отпущенных с цепи. Их губы встретились не в нежном прикосновении, а в столкновении.