И в этот момент, сквозь туман желания и страха, в её мозгу сработал аварийный предохранитель. Вспышка рациональности, ясная и холодная, как лезвие. «Кто он? Никто. Охотник. Ты — добыча. Это игра. И ты проигрываешь, поддаваясь».

Она резко, со всей силы, надавила ладонями на его грудь, отталкивая его. Не ожидавший такого резкого сопротивления, он отступил на полшага, и его объятие ослабло. В его глазах мелькнуло удивление, а затем — тёмное, обжигающее разочарование.

— Я сказала — нет, — выдохнула она, и её голос был хриплым от натуги и невысказанных эмоций.

Он смотрел на неё, его грудь тяжело вздымалась. Казалось, он боролся с собой, с инстинктом, который требовал просто взять то, что было так близко. Но через мгновение его лицо снова стало непроницаемой маской. Он медленно кивнул.

— «Нет», — повторил он, как бы пробуя слово на вкус. — Пока что.

Он отпустил её. Физически. Но пространство между ними оставалось заряженным, как поле после грозы.

— Смотритель, вы отлично держите оборону, — сказал он, и в его голосе снова появились знакомые насмешливые нотки, но теперь в них слышалось напряжение. — Но помните: осада — это тоже тактика. И у осаждающих больше времени.

Он не стал ждать ответа. Развернулся и, так же уверенно, как и пришёл, растворился в толпе, оставив её одну посреди танцпола, дрожащую, с разгорячённой кожей, с губами, которые всё ещё ждали прикосновения, и с бешеной, всепоглощающей яростью, направленной и на него, и на себя саму.

Она стояла, пытаясь отдышаться, чувствуя, как её ноги подкашиваются. Музыка, свет, толпа — всё это снова обрушилось на неё, но теперь оно казалось плоским, фальшивым, жалкой пародией на ту бурю, что только что пронеслась между ними.

«Это битва, а не танец». Теперь она понимала это буквально. И первый раунд, как ей казалось, она выиграла, отстояв свой поцелуй. Но почему же тогда она чувствовала себя не победителем, а раненым солдатом на поле, залитом дымом и адреналином? Почему каждая клеточка её тела кричала не об облегчении, а о прерванном движении, о неслучившемся…

Она с силой тряхнула головой, отгоняя мысли. Нужно было найти Крис. Нужно было уйти. Сейчас же. Пока эта «осада», о которой он говорил, не превратилась в полноценный штурм, против которого у неё, она чувствовала, может и не найтись сил.

Она пробилась сквозь толпу, её движения были резкими, угловатыми. Её тело, только что такое податливое в его руках, снова стало своим — напряжённым, скованным, но уже навсегда изменившимся. Оно помнило. И она ненавидела это воспоминание почти так же сильно, как жаждала его повторения.

Алиса пробивалась к выходу с танцпола, как раненый зверь продирается сквозь чащу. Каждое случайное прикосновение к её коже — от толкающегося плеча, от чьей-то скользящей руки — заставляло её вздрагивать, потому что её нервы были оголены, а память тела всё ещё хранила отпечаток его ладоней. Его запах, смесь кожи, мыла и чего-то дикого, казалось, въелся в её платье, в её кожу. Она пыталась стряхнуть его с себя, но он висел вокруг, как невидимый шлейф.

Она наконец вырвалась на относительно свободное пространство у стены, ведущей к гардеробу и выходу. Опираясь о прохладную бетонную поверхность, она закрыла глаза и попыталась взять себя в руки. «Дыши. Просто дыши. Он всего лишь наглый тип. Он ушёл. Всё кончено».

Но оно не кончилось. Она знала это. Чувствовала это в каждом нервном окончании.

— Похоже, смотритель сбежал с поста окончательно.

Голос прозвучал прямо перед ней. Он не подошёл — он просто возник, словно материализовался из самой тени у стены. Алиса открыла глаза. Он стоял в двух шагах, засунув руки в карманы брюк. На его лице не было ни напряжения после их танца, ни той первобытной ярости, что мелькнула в его глазах, когда она оттолкнула его. Было спокойное, почти ленивое выражение человека, который контролирует ситуацию настолько, что может позволить себе роскошь терпения. Это спокойствие обожгло её сильнее любой насмешки.

— Я иду домой, — сказала она, пытаясь обойти его. — Игра окончена. Вы проиграли.

— Игра? — Он приподнял бровь, слегка отступив, чтобы снова оказаться на её пути, но не касаясь её. — Это была не игра, Алиса. Это была… рекогносцировка. А теперь, когда я оценил оборону, предлагаю перейти к переговорам. В более комфортных условиях.

Он жестом указал куда-то наверх, в сторону лестницы с бархатным ограждением, куда вели только избранные. Там, за полупрозрачными ширмами, мерцал приглушённый, золотистый свет, и силуэты двигались медленно, почти недвижно, в полной тишине, недоступной для рёва зала.

— VIP-ложа, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучали отчётливые нотки того, что Алиса прочитала как снисходительность. Не злая, не нарочитая. Та самая, естественная снисходительность человека, который привык, что его мир — с отдельным входом, тишиной и лучшим алкоголём — является конечной целью для всех остальных. — Там можно поговорить. Не кричать. Выпить чего-то стоящего, а не этого коктейля из жидкого льда и пищевых красителей. И… продолжить наш разговор.

Он сказал «продолжить наш разговор», но его взгляд, медленно скользнувший от её глаз к губам и ниже, к вырезу платья, говорил совершенно о другом. Он предлагал не беседу. Он предлагал приватность. Уединение. Ту самую «тишину», о которой она так высокомерно заявляла у бара. Но только на его условиях. В его клетке.

И это было последней каплей. Всё, что накопилось за этот вечер — унижение от его проницательности, ярость от потери контроля на танцполе, стыд от собственного отклика, страх перед этой чужеродной силой, что притягивала и отталкивала одновременно — всё это сконцентрировалось в одну точку. В этом предложении. В этом тоне.

Он смотрел на неё, ожидая. Ожидая, что она поймёт оказанную честь. Что её сопротивление — всего лишь кокетливый ритуал, предваряющий неизбежную капитуляцию. Что слова «подняться в VIP» являются магическим заклинанием, против которого не устоит ни одна женщина в этом клубе, да и, пожалуй, в этом городе.

Алиса выпрямилась во весь свой невысокий рост. Она подняла подбородок. И когда она заговорила, её голос был тихим, но настолько острым и холодным, что, казалось, разрезал шум вокруг, как лезвие по шёлку.

— Вы знаете, Матвей, — начала она, растягивая слова, — я весь вечер пыталась понять, что же во всём этом… — она жестом очертила пространство клуба, включая и его, — …меня так отталкивает. И я наконец поняла.

Он слегка склонил голову набок, с любопытством ожидая продолжения. Уверенность всё ещё читалась в его позе.

— Это не шум. Не безвкусица. Даже не ваша наглая самоуверенность, — продолжила она, и с каждым словом её голос становился всё тише и отчётливее. — Это — абсолютная, тотальная нефункциональность. Бессмысленность. Вот этот ваш VIP… это же просто клетка получше. Та же игра, те же лица, тот же обмен циничными шутками и оценка друг друга по цене часов на запястье. Только без музыки, чтобы не мешало считать чужие деньги. Вы предлагаете мне перейти из одного отсека этого корабля дураков в другой, чуть более обитый бархатом. И считаете это предложением, от которого нельзя отказаться.

Она видела, как по его лицу прошла тень. Не гнева, а скорее удивления, что кто-то вообще может смотреть на его мир под таким углом. Но он быстро взял себя в руки.

— Вы слишком много анализируете, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая раздражённая нотка. — Иногда нужно просто позволить себе… получить удовольствие. Без чертежей и смет.

— «Получить удовольствие», — передразнила она его, и её губы искривились в гримасе, которую нельзя было назвать улыбкой. — По вашим правилам. На вашей территории. За ваш счёт. Я правильно поняла схему? Вы — великодушный завоеватель, а я — побеждённая провинция, которой оказана честь принять вашу культуру? Спасибо, конечно. Но у меня на родине, знаете ли, свои обычаи. И один из них — не заходить в клетки к незнакомым хищникам, даже позолоченные.