Но он, кажется, находил в этом своё извращенное удовольствие. Однажды вечером, когда она вышла на кухню за водой и застала его за чтением отчётов, он, не глядя на неё, сказал:

— Оранжевый диван — это смело. Почти гениально в своём уродстве. Он выжигает сетчатку. Поздравляю, ты создала первый в мире интерьерное болевое пятно.

Она промолчала, налила воду.

— Завтра в семь уезжаю в Лондон. На три дня, — продолжил он. — Охрана остаётся. Твоя помощница решит все бытовые вопросы. Не пытайся взорвать лифт в мое отсутствие. Это структурно несущий элемент.

— Улетайте навсегда, — бросила она через плечо, уходя в свою комнату.

Он рассмеялся. Настоящим, низким смехом, который прозвучал странно в этой пустоте.

— Скучать будешь, жена.

Дверь её комнаты закрылась, отрезая звук. Она прислонилась к ней, чувствуя, как ярость сменяется странной, щемящей пустотой. Его отъезд должен был быть глотком свободы. Но почему-то это напоминало ей, что теперь этот пентхаус, со всей его стерильной враждебностью, — единственное место в мире, где о её существовании вообще кто-то знал. Где кто-то, даже извращённо, был в ней заинтересован.

Она была в ловушке. Но теперь это была ловушка, которую она начала, в рамках возможного, обустраивать под себя. Она возвела бастион из бархата и уродливой мебели. И теперь наблюдала из его амбразур за своим тюремщиком, который, в свою очередь, наблюдал за ней с холодным, непроницаемым интересом, как будто её бунт был самой увлекательной частью его нового приобретения.

Война не была проиграна. Она просто перешла в затяжную, изматывающую фазу окопного противостояния. И Алиса, запертая в своей яркой, нелепой комнате, готовилась к долгой осаде.

Три дня его отсутствия прошли в странном, звенящем вакууме. Алиса работала, заказывала еду в комнату, смотрела в закрытые бархатом окна и чувствовала, как тишина пентхауса, лишённая даже его призрачного присутствия, становится физически давящей. Охрана была невидима, но ощутима, как атмосферное давление. Ей казалось, что стены дышат, следя за ней.

На четвертый день стресс, бессонные ночи и постоянное напряжение собрали свою дань. Проснувшись, она почувствовала знакомое, ненавистное давление в висках — тупое, раскалённое ядро, из которого расходились щупальца боли. Мигрень. Её старый спутник в периоды авралов, теперь вернувшийся с утроенной силой.

Она лежала в полумраке (яркий свет был пыткой), прикрыв глаза ладонью, пытаясь дышать ровно. Мысли расползались, как ртуть. Работать было невозможно. Даже мысль о еде вызывала тошноту.

Она не знала, вернулся ли он. Не хотела знать. Она просто лежала, сжавшись в комок, молясь, чтобы боль отпустила.

Бесшумное открытие двери заставило её вздрогнуть. Она приоткрыла один глаз, боясь света. В дверном проёме стоял Матвей. Он был в деловом костюме, слегка помятом с дороги, лицо усталое. Он смотрел на неё, и его привычно аналитический взгляд мгновенно считал ситуацию: сжатая поза, прищуренные глаза, бледность.

Он не сказал ни слова. Не спросил «Что с тобой?». Он развернулся и исчез так же тихо, как и появился.

Алиса сглотнула комок разочарования, которого сама не ожидала. Чего она ждала? Сочувствия? Смешно. Она закрыла глаза, пытаясь загнать боль обратно.

Через десять минут дверь снова открылась. Он вошёл, держа в руках маленький серебряный поднос. На нём стояла тонкая фарфоровая чашка с паром, тарелочка с парой галет и маленькая картонная упаковка таблеток, которые она узнала — её обычное, сильнодействующее средство от мигрени, рецептурное.

Он поставил поднос на прикроватную тумбу, всё так же молча. Потом налил из графинчика на тумбе стакан воды и поставил рядом с таблетками. Его движения были точными, экономичными, без единого лишнего звука.

— Как ты… — начала она хриплым голосом.

— Твоя аптечка в ванной, — коротко сказал он. — Посмотрел, что там кончается. Чай — ромашковый, с мёдом. Говорят, помогает.

Он не присел на край кровати, не попытался прикоснуться к её лбу. Он просто выполнил набор действий, как техник, устраняющий неполадку в сложном механизме. И в этой безличной эффективности было что-то такое, что пронзило её больную голову острее любой фальшивой нежности.

— Зачем? — прошептала она.

— Ты не можешь работать в таком состоянии. А я заинтересован в том, чтобы ты работала. Это логично, — ответил он, но его голос звучал чуть приглушённо. Он смотрел не на неё, а на чашку с чаем.

Это была не забота. Это было обслуживание актива. Так она должна была это воспринимать. Так она пыталась. Но почему тогда этот простой, молчаливый жест — чашка чая, поставленная в полуметре от неё, — вызвал в горле тугой, предательский комок? Может, от боли. Наверное, от боли.

Он постоял ещё секунду, как бы убеждаясь, что больше ничего не требуется, и вышел.

Алиса с трудом приподнялась, проглотила таблетку, запила водой. Потом сделала маленький глоток чая. Он был идеальной температуры, не обжигал. Вкус ромашки и мёда, детский и успокаивающий, показался ей в этой бетонной пустыне чем-то невероятно щемящим. Она допила чашку, съела галету и снова улеглась, накрывшись с головой одеялом, пытаясь не думать ни о чём, особенно о том, что он запомнил, какой у неё чай.

Боль отступила через пару часов. И вместе с ней вернулась ярость. Но теперь она была другой — запутанной, смешанной со смущением. Она ненавидела его за то, что он видел её слабой. И ненавидела себя за ту долю секунды, когда его появление с подносом не вызвало отторжения, а стало… облегчением.

Она вышла из комнаты ближе к вечеру, ожидая увидеть его за работой или получить очередную колкость. Но его не было. На кухонном острове лежала большая, чёрная картонная коробка с логотипом известной компьютерной компании. Рядом — стикер с его размашистым почерком: «Для работы».

Она открыла коробку. Внутри лежал новейший, максимально мощный ноутбук для профессиональных задач — мечта любого архитектора или дизайнера. Топовая видеокарта, огромный объём памяти, безупречный цветопередача экрана. Стоимость такого устройства равнялась её трём месячным зарплатам. Это был не подарок. Это был инструмент. Самый лучший из возможных.

И это взорвало её.

Когда он вернулся поздно вечером, она ждала его, стоя у острова с ноутбуком в руках. Её лицо было бледным, но уже не от боли, а от гнева.

— Что это? — её голос звенел, как натянутая струна.

Он снял пиджак, не глядя на неё.

— Оборудование. Ты жаловалась, что твой старый ноут тормозит при рендере.

— Я не жаловалась! Я констатировала факт! И я не нуждаюсь в твоих подачках! — она чуть не швырнула коробку на пол, но вовремя остановила себя, только сильнее сжала пальцы на гладком корпусе.

— Это не подачка. Это инструмент для эффективной работы, — спокойно ответил он, наливая себе виски. — Ты же хочешь работать? Или твой бунд теперь включает в себя и саботаж собственной карьеры?

— Моя карьера — это моё дело! — выкрикнула она. — Я сама решаю, на чём работать! Я не хочу быть тебе обязанной! Ни за чай, ни за таблетки, ни за это… это железо! Ты что, не понимаешь?

Он обернулся к ней, и в его глазах впервые за всё время их вынужденного сожительства мелькнуло искреннее, почти детское недоумение.

— Нет, — честно сказал он. — Не понимаю. Я увидел проблему — ты не можешь работать эффективно. Я устранил проблему, предоставив лучший инструмент. Это логично. Где здесь повод для истерики?

«Истерика». Слово ударило, как пощёчина. Для него её ярость, её отстаивание последних крупиц независимости были просто «истерикой», нерациональным шумом.

— Проблема — это не мой ноутбук! — она говорила, чувствуя, как слёзы злости подступают к глазам, и ненавидя себя за это. — Проблема — в том, что ты думаешь, что можешь всё решать за меня! Купить, принести, предоставить! Я не вещь, которую можно «оснастить»! У меня есть своя воля! Свои решения!

Он отхлебнул виски, изучая её. Его недоумение сменилось привычной аналитической сосредоточенностью.