— Твоя воля привела тебя сюда, — напомнил он ей безжалостно. — Твои решения были… эмоциональны. Я предлагаю логику. Эффективность. Ты хочешь работать — вот тебе лучшие условия. В чём конфликт?

Конфликт был в том, что для него мир делился на задачи и решения. На проблемы и ресурсы для их устранения. Люди, их чувства, их гордость, их потребность в автономии — всё это было просто помехами, «истериками», которые надо было игнорировать или подавлять.

— Конфликт в том, — сказала она, с трудом контролируя голос, — что я не хочу быть твоим… твоим проектом! Ты не имеешь права влезать в мою жизнь с своими «решениями»!

— Но я уже влез, — парировал он с ледяной простотой. — И мы уже выяснили, что обратного пути нет. Так что, возможно, вместо того чтобы тратить энергию на возмущение, стоит принять правила игры и использовать предоставленные ресурсы с максимальной выгодой для себя. Это я называю разумным подходом.

Он поставил бокал.

— Ноутбук твой. Можешь выбросить его в окно, если хочешь доказать свою «независимость». Но бронестекло, напомню, он не пробьёт. И тогда ты останешься без инструмента и без доказательства, кроме чувства глупого самоудовлетворения. Выбор, как всегда, за тобой.

Он развернулся и ушёл в свой кабинет.

Алиса осталась стоять, сжимая в руках холодный, совершенный корпус ноутбука. Слёзы наконец покатились по её щекам — слёзы бессильной ярости, унижения и полного непонимания. Как можно бороться с человеком, который не понимает самих основ борьбы? Для которого её бунд — иррациональный шум, а его подарки — просто «устранение проблем»?

Она не выбросила ноутбук. Она отнесла его в свою комнату, поставила на стол рядом со своим старым. Он был красивым, мощным, бездушным. Как и всё здесь.

Она села и закрыла лицо руками. Проигрыш чувствовался не в том, что он принёс ей чай или купил компьютер. Проигрыш был в том, что он даже не понял, за что она с ним сражается. Они говорили на разных языках. Он — на языке сделок и эффективности. Она — на языке свободы и самоуважения.

И в этой войне, увы, его язык, подкреплённый реальной властью и деньгами, оказывался куда весомее. Ей оставалось лишь отказываться от его «подачек», лишая себя удобств, или принимать их, чувствуя, как с каждым таким «подарком» петля на её шее затягивается чуть туже.

Выбора, по сути, не было. И это было самое горькое.

После сцены с ноутбуком в пентхаусе воцарилось тяжёлое, гулкое перемирие. Алиса заперлась в своей комнате, используя новый компьютер с каменным лицом, будто каждый щелчок мыши был маленькой личной победой над собственными принципами. Матвей исчез в водовороте своих дел, появляясь лишь поздно ночью, когда она уже спала, или рано утром, до её пробуждения.

Однажды вечером, выйдя на кухню за водой, она застала его за тем, что он, видимо, считал приготовлением ужина — он разглядывал упаковки с едой, доставленной из ресторана, с выражением лёгкого недоумения на лице, как археолог перед незнакомым артефактом.

— Что? — буркнула она, проходя мимо к холодильнику.

— Решаю, что можно есть, не разогревая, — ответил он, не отрываясь от изучения соуса в маленькой керамической пиале. — Повал почему-то прислал всё холодным.

— Его, наверное, смутило твоё расписание призрака, — не удержалась она от колкости.

— Возможно.

Неожиданно для себя она остановилась.

— Дай сюда, — сказала она, выхватывая у него из рук контейнер с пастой. — Это карбонара. Её и в оригинале едят тёплой, а не горячей. А соус… это песто. Его и холодным едят. — Она поставила контейнеры на остров, нашла вилки, не глядя на него протянула одну. — Ешь, если голоден.

Он взял вилку, глядя на неё с тем же недоумением, что и на еду. Потом медленно придвинул к себе контейнер с пастой. Они ели молча, стоя по разные стороны мраморного острова, как два незнакомца на вокзале, делящие столик по необходимости.

Тишина была густой, но не такой враждебной, как обычно. Было что-то почти ритуальное в этом совместном, безмолвном поглощении пищи. Алиса ела, уставившись в свою тарелку, чувствуя на себе его взгляд.

— Почему архитектура? — неожиданно спросил он, и его голос в тишине прозвучал громче, чем он, вероятно, планировал.

Она вздрогнула, подняла на него глаза.

— Что?

— Почему ты стала архитектором? Не дизайнером интерьеров, как твоя подруга. Именно архитектором.

Вопрос был настолько неожиданным и личным, что на секунду сбил её с толку. Она ожидала насмешки, очередного замечания о её «проекте» или о ноутбуке.

— Потому что… — она отложила вилку, — …потому что дома — это не просто стены и мебель. Это… идеи, застывшие в камне. История. Характер. Можно прочесть по фасаду, кто жил там сто лет назад, что они ценили, чего боялись. Это… зашифрованное послание.

Она говорила тихо, почти для себя, глядя куда-то в пространство за его спиной. И не заметила, как его лицо изменилось. Напряжение в уголках губ смягчилось, в глазах исчезла привычная насмешка.

— Мой дед, — сказал он после паузы, и его голос стал другим — не деловым, не холодным, а каким-то… простым, — …купил когда-то развалюху в центре, старый особняк купца первой гильдии. Все говорили — снеси, построй новый. А он… он нанял реставраторов. Нашёл старые чертежи. Восстановил лепнину на потолках, изразцовые печи. Говорил, что дом должен помнить, кто его построил.

Алиса смотрела на него, заворожённая. Она впервые слышала в его голосе не расчёт, не иронию, а что-то похожее на… уважение. К памяти. К истории.

— И что с домом? — спросила она, забыв на мгновение, кто он и кто она.

— Сейчас там фонд его имени. Детская художественная школа, — он отхлебнул воды. — Полы там до сих пор скрипят на определённую ноту. Как камертон.

Он улыбнулся. Не кривой усмешкой, а почти по-человечески. И в этот миг он был не Матвеем Третьяковым, охотником и тюремщиком, а просто мужчиной, рассказывающим семейную историю.

Они смотрели друг на друга через остров, и между ними повисла странная, хрупкая тишина. Не враждебная, а общая. Как будто они оба случайно наступили на одну и ту же невидимую плиту в тёмном лабиринте, и она ненадолго осветила маленький кусочек пути, показав, что они идут, в каком-то смысле, параллельно.

Этот момент длился не больше десяти секунд. Потом он откашлялся, его лицо снова стало непроницаемым, и он отодвинул пустой контейнер.

— Спасибо за консультацию по пасте, — сказал он уже прежним, деловым тоном. — Завтра вечером тебе понадобится вечернее платье.

Лёд, только что тронувшийся, снова схватил её внутренности.

— Что?

— Благотворительный аукцион в музее. Нужно появиться. Ты будешь со мной, — он говорил, как будто объявлял о деловой встрече.

— Я никуда с тобой не пойду, — автоматически ответила она, чувствуя, как стена между ними вырастает снова, ещё выше и толще.

— Это не просьба, Алиса. Это часть твоих… обязанностей. Ты моя жена. На публике мы — идеальная пара. Уже заказали платье. Завтра его привезут на примерку.

Ярость, знакомая и горькая, хлынула в неё.

— Ты что, совсем не учишься? — выдохнула она. — Опять ты решаешь за меня! Опять покупаешь! Я сама выберу, что надеть, если уж мне суждено быть твоей марионеткой на этом дурацком аукционе!

Он нахмурился, и в его глазах снова появилось то самое непроницаемое непонимание, которое сводило её с ума.

— В чём проблема? — спросил он, искренне не понимая. — Я обеспечиваю тебя одеждой, соответствующей мероприятию. Это логично. Ты сэкономишь время.

— Проблема в том, что это МОЁ тело! — почти закричала она, ударив ладонью по столешнице. — Моя внешность! Я не хочу ходить в том, что ты для меня выбрал, как куклу! У меня есть свой вкус! Своё мнение!

— Твой вкус, — сказал он медленно, оглядывая её комнату, откуда виднелся угол оранжевого дивана, — …достаточно специфичен. На благотворительном аукционе в музее требуется определённый… консервативный шик. Не бархатные портьеры и совы. Я выбираю то, что будет уместно.