Она не ответила на письмо в тот день. И на следующий. Она выходила на связь с господином Вальтером, задавала уточняющие, каверзные вопросы. Ответы приходили мгновенно, были безупречно вежливыми и не оставляли зацепок. Фонд был чист как слеза. И готовность помочь — безгранична.

Алиса стояла на краю. С одной стороны — крах её профессиональной мечты и возвращение в бездну безнадёжности. С другой — спасение, отравленное страшным подозрением, что за всей этой благотворительностью стоит он. И что, приняв эту помощь, она навсегда потеряет право говорить ему «нет». Потому что будет обязана.

Она смотрела на строку с суммой инвестиций, которая решала все проблемы, и на подпись — электронную, безликую. И не знала, что страшнее: принять дар от дьявола, или отказаться и погубить единственное, что у неё осталось от себя самой.

Кошмар начался с простого насморка. Крис, вечная жизнелюбка, отмахнулась: «Пустяки, прорвусь». Но через два дня её свалил жар, сухой, разрывающий лёгкие кашель, и страшная слабость. Вызванный на дом участковый врач, послушав хрипы, помрачнел и написал направление на срочную госпитализацию с подозрением на двустороннюю пневмонию.

Следующие сорок восемь часов стали для Алисы адом наяву. Она металось между крошечной квартирой Крис, куда её забрала скорая (отказавшись везти в переполненную больницу с условием строжайшего домашнего режима и уколов), и своей работой, которая, получив таинственное финансирование, набрала невероятные обороты. Контракты, согласования, встречи с подрядчиками — всё это требовало её присутствия.

Она пыталась делать всё. Ставила Крис уколы антибиотиков (научилась, смотря ролики в интернете, руки дрожали), готовила бульон, который та не могла проглотить, отвечала на звонки, правила чертежи в три часа ночи, пока подруга, бредя, металась в жару. Сон стал роскошью. Еда — топливом, которое она забывала принять. Она держалась на чистом адреналине и чувстве вины. Это она принесла сюда свои проблемы. Это из-за её стресса Крис недосматривала за собой.

На третий день кризиса, когда у Крис температура подскочила до сорока, и она начала задыхаться, а Алиса в панике набирала номер скорой, уже не зная, что сказать, чтобы те приехали, в дверь раздался твёрдый, не терпящий возражений стук.

Не звонок. Стук. Тот самый, что когда-то раздавался в её кабинете в офисе.

Алиса замерла, с телефоном в руке. Сердце упало в пятки, потом рванулось в горло, бешено заколотившись. Он. Никто другой не стучал бы так.

Она медленно, как в кошмарном сне, подошла к двери, посмотрела в глазок. И обмерла.

Матвей стоял на площадке. Не в смокинге, не в деловом костюме. В тёмных джинсах, простой тёмной водолазке и кожаной куртке. Лицо было бледным, напряжённым, с глубокими тенями под глазами. За его спиной виднелись ещё две фигуры: пожилой мужчина с интеллигентным, строгим лицом и чемоданчиком, и женщина средних лет в безупречно белом медицинском халате, с сумкой-холодильником.

Алиса инстинктивно отпрянула от двери, прижавшись спиной к стене. Что ему нужно? Как он нашёл? Угрожать? Забрать силой? Её руки задрожали.

Стук повторился. Тот же ритм. Твёрдый, но не агрессивный.

— Алиса, открой. Я знаю, что Крис больна.

Его голос прозвучал через дверь приглушённо, но она узнала в нём не привычную команду, а что-то другое. Напряжение. Сдержанную тревогу.

Она, не соображая, что делает, повернула ключ и открыла дверь на цепочку.

Их взгляды встретились через узкую щель. Его глаза были тёмными, почти чёрными от усталости, но в них не было ни гнева, ни торжества. Была та самая, знакомая ей по худшим моментам, сосредоточенность на проблеме.

— Что ты… — начала она, но голос предательски сорвался.

— Открой, — сказал он тише. — Не для себя. Для неё.

Её пальцы сами разжались. Она сняла цепочку и отступила, впуская их в крошечную, пропахшую лекарствами и болезнью прихожую.

Матвей вошёл первым, его взгляд мгновенно оценил обстановку: беспорядок, пустые упаковки от лекарств, её измождённое, бледное лицо с синяками под глазами. Он едва заметно сжал губы.

— Это профессор Алексеев, пульмонолог из НИИ. А это Маргарита Петровна, медицинская сестра с опытом работы в реанимации, — отрывисто представил он, не глядя на неё. — Они осмотрят Кристину.

Не спрашивая разрешения, он кивнул врачу, и тот, с профессиональным спокойствием, прошёл в спальню к Крис. Медсестра последовала за ним.

Алиса стояла, прислонившись к стене, не в силах пошевелиться. Она наблюдала, как чужой, авторитетный врач быстро и эффективно обследует бредящую Крис, как медсестра готовит какие-то ампулы, прибор для измерения сатурации. Они говорили тихо, профессионально. Это была не скорая, которая отмахнётся. Это была настоящая, высококлассная помощь.

— Как… — прошептала она.

— Мне позвонил её босс, — коротко сказал Матвей, всё ещё не глядя на неё, наблюдая за действиями врача. — Она сорвала важную презентацию, не вышла на связь. Он начал звонить по контактам, нашёл мой номер. Сказал, что она, возможно, с тобой. Я понял.

Он «понял». Не «нашел». Не «выследил». Он действовал, потому что получил сигнал о бедствии, касающемся её мира.

Профессор вышел из спальни, снимая стетоскоп.

— Состояние тяжёлое, но поправимое. Долевая пневмония. Домашний режим возможен, но при условии круглосуточного профессионального ухода, кислородной поддержки и сильнодействующих антибиотиков, которых нет в обычных аптеках. Мы всё организовали. Маргарита Петровна остаётся на первые трое суток, до стабилизации. Потом приедет дневная сиделка. Всё необходимое оборудование и лекарства будут доставлены в течение часа.

Алиса слушала, и её колени подкашивались. Это было спасение. То самое, о котором она молила любые высшие силы.

— Я… я не могу это оплатить, — выдохнула она, и это была горькая правда.

— Это уже решено, — отрезал Матвей, наконец повернувшись к ней. Его взгляд скользнул по её лицу, по её растрёпанным волосам, по одежде, помятой после трёх дней кошмара. В его глазах что-то дрогнуло. Не жалость. Что-то более острое, почти болезненное. — Ты не должна об этом думать.

Он сделал шаг к ней. Она инстинктивно вжалась в стену, но он не пытался её коснуться. Он остановился в полуметре.

— Слушай меня, — сказал он тихо, но так, что каждое слово врезалось в сознание. — Твоя задача сейчас — не работать, не паниковать, не быть героиней. Твоя задача — быть здесь. Для неё. Спать, когда сможешь. Есть. Быть рядом. Заботься о подруге.

Он помолчал, его взгляд стал твёрже.

— Всё остальное — лекарства, врачи, сиделки, твои рабочие вопросы, которые можно отложить, — всё это я беру на себя. Понятно?

Это не было предложением. Это не было сделкой. Это была декларация. Чистая, простая, без подтекста. Он брал на себя груз внешнего мира, чтобы дать ей возможность справиться с внутренним — с болезнью подруги и собственным истощением.

Она смотрела на него, и в её глазах стояли слёзы — не от страха, а от этого невыносимого облегчения и полного смятения. Почему? Зачем? Чтобы снова привязать? Но он даже не просил ничего взамен. Он просто… брал на себя.

Он увидел её слёзы, и его челюсть напряглась. Он резко кивнул, как бы отрезая дальнейшие разговоры.

— Хорошо. Маргарита Петровна всё объяснит. Мне нужно… — он махнул рукой в сторону двери, но не закончил. Просто развернулся и вышел на площадку.

Алиса сделала шаг вперёд, неосознанно.

— Матвей…

Он остановился в дверном проёме, не оборачиваясь.

— Да?

— Спасибо, — выдохнула она.

Он замер. Потом, медленно, обернулся. Их взгляды встретились ещё раз. В его глазах была буря — боль, усталость, что-то невысказанное.

— Не надо, — глухо сказал он. — Просто… выздоравливайте обе.

И он ушёл. Его шаги быстро затихли на лестнице.

Алиса осталась стоять в прихожей, слушая, как в спальне зашелестели упаковками, зажужжал прибор. Запах болезни начал вытесняться запахом стерильности и надежды.