Это был не поцелуй. Это было землетрясение.

Первое ощущение — жар. Горячее, влажное, солоноватое от пота и остатков её помады. Потом — давление. Сильное, требовательное, почти болезненное. Его губы были твёрдыми, подвижными, они не ласкали, а захватывали, заявляли права. И она ответила тем же. Всё её подавленное за годы напряжение, вся ярость на него, на себя, на свою скучную жизнь вырвалось наружу в этом поцелуе. Она вцепилась в него, её руки сами нашли его шею, его волосы, впились в них, притягивая его ближе, ещё ближе, стирая последние миллиметры между ними.

Это была битва, в которой не было победителя и побеждённого. Только взаимное уничтожение. Его язык вторгся в её рот, и она приняла вызов, ответив своей собственной дерзостью. Вкус его был сложным — горьковатый от виски, сладковатый от тоника, и под всем этим — его собственный, чисто мужской, дикий вкус, от которого у неё перехватило дыхание. Он ворчал что-то глубоко в горле — не слово, а низкий, похожий на рычание звук одобрения и одержимости.

Одна из его рук соскользнула со стены и обхватила её талию, прижимая к себе так сильно, что кости хрустнули. Другая погрузилась в её волосы, срывая шпильки, которые ещё держали причёску, запутываясь в прядях. Она в ответ впилась пальцами в его спину, чувствуя под тонкой тканью рубашки игру мощных мышц, и потянула его так, будто хотела вобрать в себя, растворить.

Они целовались не как любовники, а как враги, решившие выяснить отношения последним, самым примитивным способом. В этом поцелуе была злость за каждое обидное слово, благодарность за вызов, страх перед этой всепоглощающей силой и дикая, неконтролируемая радость от того, что наконец-то можно перестать сопротивляться, можно просто отдаться этому цунами ощущений.

Он оторвался на секунду, чтобы перевести дыхание, его лоб прижался к её лбу. Его глаза были затуманены, губы влажными, опухшими от поцелуя.

— Чёрт, — выдохнул он хрипло, и это было не ругательство, а молитва, констатация факта. — Чёрт.

Она не ответила. Она потянула его обратно, сама находя его губы, закусывая его нижнюю губу, чувствуя, как он вздрагивает и снова погружается в неё с удвоенной силой. Её мир сузился до этого коридора, до этой стены, до этого мужчины. Не было прошлого, не было будущего. Не было дедлайнов, проектов, одиночества. Была только эта всепоглощающая, разрушительная, животная реальность.

Его рука с её талии скользнула ниже, на её бедро, подхватив её за ногу и обвив её вокруг своего бедра. Новый шквал огня пронзил её. Она почувствовала его возбуждение, жёсткое и требовательное, прижатое к её животу, и её собственное тело откликнулось пульсирующей, влажной волной желания, от которой у неё потемнело в глазах.

Он оторвал губы от её губ и принялся осыпать поцелуями её шею, её ключицу, место, где начинался вырез платья. Его зубы слегка задевали кожу, оставляя не боль, а щекочущий, мучительный след. Она запрокинула голову, упираясь в стену, издавая звуки, которых не узнавала — тихие стоны, прерывистые вздохи.

— Алиса… — прошептал он в кожу её плеча, и её имя в его устах звучало как заклинание, как угроза и обещание одновременно.

Она поняла, что если они не остановятся сейчас, здесь, на этом грязном полу, произойдёт что-то, после чего возврата не будет. Граница будет перейдена окончательно. И эта мысль не испугала её. Она возбудила ещё больше.

Но он, кажется, пришёл к тому же выводу. С огромным, почти физическим усилием он оторвался от неё, отстранившись на полшага. Его руки всё ещё сжимали её бёдра, его дыхание было тяжёлым, как у бегуна на финише. Он смотрел на неё, и в его глазах бушевало то же самое смятение, что и в её душе.

— Не здесь, — выдохнул он, и его голос был полон такой дикой, неукротимой жажды, что слова звучали почти как боль. — Не на этом дерьмовом полу.

Алиса, всё ещё цепляясь за него, чтобы не упасть, потому что её ноги больше не слушались, могла только кивнуть. Она не могла говорить. Её губы горели, тело звенело, как натянутая струна, а разум был чистым, белым листом.

Он сжал её руку в своей — не нежно, а с такой силой, будто боялся, что она растворится, — и потянул за собой. Не к выходу на улицу. К двери обратно в клуб. К своему миру. К той самой VIP-ложе, от которой она так яростно отказывалась.

И на этот раз она не сопротивлялась. Она шла за ним, спотыкаясь, её волосы растрёпаны, помада размазана, платье смято, а в груди бушевало землетрясение, сровнявшее с землёй все её прежние баррикады и таблички «Вход воспрещён».

Земля ушла из-под ног. И она даже не попыталась ухватиться за что-то знакомое. Она просто падала в эту бездну, и единственным якорем, единственной реальностью в этом падении была его рука, сжимающая её ладонь с такой силой, что кости ныли. И это было больно. И это было единственное, что имело смысл.

Он не вёл её, он вёл их. Своей властной хваткой, с которой он не отпускал её руку, он протащил её через тыльную часть клуба, мимо изумлённых официантов и уборщиков, через какой-то служебный выход прямо в тёмный, замощённый булыжником задний двор. Там ждала машина. Не яркий спорткар, который она ожидала, а большой, тёмный, бесшумный внедорожник с тонированными стеклами. Он выглядел как бронированный зверь, притаившийся в тени.

Шофёр, мужчина в тёмном костюме и без эмоций на лице, тут же открыл заднюю дверь. Матвей буквально впихнул Алису внутрь, не как даму, а как пленницу, которую боятся упустить, и грузно рухнул рядом. Дверь захлопнулась, отсекая последние звуки внешнего мира.

В салоне пахло кожей, дорогим деревом и холодным кондиционированным воздухом. Было тихо. Глухо. Как в саркофаге.

— В «Метрополь», — коротко бросил Матвей водителю через перегородку, которая тут же поехала вверх, отделяя их в герметичный кокон.

Они не поехали к его дому. Потому что дом — это территория, которая требует хотя бы минимального представления, объяснения, ритуала. А у них не было на это времени, да и желания. Им нужно было место без прошлого и будущего. Место-не-место. Отель.

Алиса сидела, прислонившись к дверце, дрожа. Но теперь это была не дрожь страха. Это была вибрация всего существа, как у струны, которую только что дёрнули с невероятной силой. Она смотрела в темноту за окном, на мелькающие огни города, но не видела их. Перед глазами стояло его лицо, искажённое страстью в полумраке коридора, и её собственное отражение в тонированном стекле: растрёпанная, с размазанной помадой, с огромными, тёмными глазами, полными шока и какого-то дикого торжества.

Он не смотрел на неё. Он сидел, откинув голову на подголовник, глаза закрыты. Его грудь тяжело вздымалась. Рука, всё ещё сжимавшая её руку, была влажной от пота, пальцы время от времени непроизвольно дёргались, будто посылая в её кожу электрические разряды. От него исходило такое плотное, сконцентрированное силовое поле, что воздух в салоне казался густым, трудным для дыхания.

Никто не произнёс ни слова. Слова были бы кощунством. Они бы разрушили эту хрупкую, взрывоопасную тишину, в которой существовало только их общее, тяжёлое дыхание и гул мотора.

Машина плавно остановилась под роскошным, освещённым козырьком отеля. Шофёр открыл дверь. Матвей вышел первым и, не оглядываясь, протянул ей руку. Жест был не галантным, а функциональным, как протягивание верёвки тонущему. Алиса взяла её и вышла. Ночной воздух ударил по её разгорячённой коже, но не охладил.

Он не пошёл к стойке регистрации. Он просто кивнул одному из швейцаров, и тот, почти незаметно поклонившись, жестом пригласил их следовать за ним к лифту. У Матвея, очевидно, здесь был постоянный номер. Или достаточно влияния, чтобы не тратить время на формальности.

Лифт был обит тёмным деревом и бархатом. Зеркальные стены отражали их вдвоём: он — высокий, мрачный, с мокрыми пятнами на рубашке; она — бледная призрачная фигура в чёрном, с безумными глазами. Они стояли, не касаясь друг друга, но пространство между ними искрило. Алиса видела, как он смотрит на её отражение, как его взгляд скользит по её фигуре, и в нём снова вспыхивает тот же самый всепоглощающий огонь.