— Доброе, — непривычно-растерянным голосом согласился всегда самоуверенный Збышек. Он стоял, прислонившись спиной к стене. Солнечные лучи, пробиваясь через листву за окном, раскрасили голую грудь леопардовыми пятнами. — Как ты?

— В каком смысле? — почему-то испугалась Яся. Вопрос казался подозрительно многозначным, даже намекающим, но на что именно тут намек, она понять не могла.

— В прямом. Голова болит? Кажется, мы вчера немного перебрали.

— А! Ты про это! — с облегчением выдохнула Яся. Похоже, Збышек избрал ту же стратегию, а притворяться вдвоем проще, чем притворяться в одиночку. — Да, голова просто раскалывается, — в подтверждение своих слов Яся покачала холодным молочником. — И пить хочется…

— У нас же оставался лимонад? Разбавь водой, чтобы не такой сладкий был, и выпей. Кисленькое с похмелья самое то.

— Да, попробую. Спасибо.

Яся не могла придумать, что бы еще сказать. Збышек тоже молчал, пауза тянулась, тянулась и тянулась, унылая и гнетущая, как обложной дождь.

Сзади зашипел кофейник. Из носика выползла пышная струя пены, густо перемешанной с бурыми крошками кофе, и плеснула на раскаленную плиточку. Яся с облегчением охнула, забегала по кухне, устраняя последствия так удачно случившейся катастрофы — сдернуть кофейник, выключить плиту, открыть окошко, чтобы сквозняк вытянул запах гари. Возможность отвлечься, не думать, не смотреть прямо сейчас казалась спасением, и Яся вцепилась в нее, как утопающий в кусок пенопласта. Збышек, кажется, тоже немного расслабился, перестал смотреть на Ясю, как на тикающую бомбу. Тихонько, по стеночке он скользнул к столу и опустился на табурет, поджав длинные ноги.

Яся обтерла тряпкой темно-зеленый бок кофейника, смахнула с плиты нагар и тут же замела его веником в совочек. Разлила кофе по чашкам, проверила количество сахара в сахарнице и молока в молочнике. Достала печенье и ровненько, декоративно выложила его в вазочку, хотя раньше просто выставляла пачку на стол…

В конце концов делать стало нечего. Яся, обреченно опустив руки, заставила себя повернуться.

— Збышек, я…

— Привет, — Лесь широко зевнул, прикрывая ладонью рот. Волосы у него стояли дыбом, а на щеке отпечатался след подушки. — О! Кофе!

Не дожидаясь, пока Яся сервирует стол, Лесь цапнул свою чашку и плюхнулся на стул, тут же завернув босые стопы вокруг деревянных ножек. Ужасная поза, чудовищно неудобная — но Лесю почему-то нравилось именно так.

Блаженно прикрыв глаза, он сделал большой глоток, сладострастно застонал, и этот стон — бестактный, вызывающий, кошмарно неуместный — хлестнул Ясю, словно кнутом. Она наконец-то решилась.

— Мальчики, я думаю, нам нужно поговорить. Насчет вчерашнего. Я… мы… это было неправильно.

— Думаешь? — вздернул брови Лесь. — А по-моему, все было охрененно.

У Збышека отвалилась челюсть. Буквально. Глаза широко распахнулись, лицо вытянулось, а рот приоткрылся, как у младенца, ожидающего еще ложечку кашки. Сама Яся, наверное, выглядела не лучше — но прямо сейчас ей было плевать.

— Ты… Да как ты… Мы же…

— Мы сделали то, что хотели. Нам было хорошо. И в процессе, и после. Что тут неправильного? — Лесь отпил кофе так невозмутимо, словно не утверждал самые ужасные в мире вещи.

— Но нас было трое!

— А есть разница? У нас тут любовь, а не урок устного счета. Что⁈ — Лесь посмотрел сначала на Ясю, потом на Збышека. — Чего вы так на меня вытаращились? Должен же кто-то сказать это вслух. Я тебя давно люблю, Збышек любит. Ты… ну, тут, конечно, хрен поймешь, с вами, женщинами, не разберешь… Но мне кажется, что любишь. Так ведь?

Яся так офигела от внезапного напора, что просто молча кивнула.

— Ну вот. Все совершеннолетние, все по любви. Что не так?

— Люди не любят друг друга по трое! — Яся оглянулась на Збышека в поисках поддержки. Тот сидел со сложным выражением лица — и Яся это выражение хорошо знала. Именно так Збышек выглядел на баскетбольном поле, когда игра шла поперек плана. И нужно было срочно, прямо сейчас принять менять стратегию. — Любовь — чувство, которое делится только на два, — уже не так уверенно повторила Яся вычитанную где-то сентенцию.

— Вот. Опять арифметика, — ухмыльнулся Лесь. — На два, на три… Кто эти правила установил⁈ Я чувствую то, что чувствую. Если у вас по-другому — ну, прошу прощения. Навязываться не буду. Но если вы тоже… как я, — все-таки смутился Лесь, но тут же встряхнулся, зло прищурившись. — Если вы чувствуете то же, что я — то какая разница, двое нас или трое? Это, блядь, наша жизнь. Почему мы не можем жить ее так, как хотим?

— Но люди… Представь, что о нас скажут… — привела последний свой аргумент Яся. Теперь он не казался таким уж весомым… но бессмысленным он тоже не казался.

— Да пофиг, — решительно перечеркнул этот последний аргумент Лесь. — Делать мне нечего — выслушивать хрен знает чьи указания, кого любить, как и в каком составе.

— Не говорите мне, что делать, и я не скажу вам, куда идти… — все еще задумчиво протянул Збышек. И нехорошо прищурился.

— В общем, вот так, — Лесь, допив чашку, аккуратно поставил ее на стол и поднялся. Он двигался медленно, с мягкой небрежной грацией, но Яся видела, как подрагивают плотно сжатые губы.

Лесь коротко глянул на Збышека, дернул плечом и шагнул к Ясе — близко, почти вплотную.

— Это был самый лучший день моей жизни. Я не хочу его забывать.

— И я, — Збышек, поднявшись одним стремительно-текучим движением, вдруг тоже оказался рядом. — Плевать на арифметику, плевать на сплетни. Но если ты думаешь по-другому… Мы можем сделать вид, что ничего не было.

Да. Так и следовало поступить. Забыть, перечеркнуть, зажмуриться. Сделать вид, что ничего не было, и ждать, пока память замотает прошлое в густую пыльную паутину. Так и следовало поступить…

Яся подняла правую руку. Провела кончиками пальцев по щеке Леся. Легонько, совсем легонько. Едва касаясь отросшей за ночь щетины.

Подняла левую руку. Провела кончиками пальцев по щеке Збышека. Легонько, совсем легонько. Едва касаясь отросшей за ночь щетины.

Яся притянула парней к себе, обняла — и это оказалось на удивление просто. Две руки, два парня. Ну что тут сложного? Поцелуй Леся был жадным, почти злым, и это было правильно. Потому что это был Лесь. А поцелуй Збышека — успокаивающим, мягким, почти невесомым. Потому что это был Збышек. Ну а Яся была Ясей. И целовала так, как умела.

Наверное, это было неправильно. Если бы мама узнала — упала бы в обморок. Вот только мама все время падала в обморок, не от того, так от этого. Поводом больше, поводом меньше…

— Ты же еще не завтракала? Вот, держи, — Лесь сунул Ясе чашку. Збышек, вытащив из холодильника масло и ветчину, быстренько изобразил бутерброды — не слишком ровные, но съедобные. Безумное, невозможное утро обретало привычные черты, и Яся не знала, радоваться этому или огорчаться. Очень уж легко совершенно ненормальные вещи становились нормальными.

А может, Лесь прав? Может, ничего такого уж возмутительного в этом нет? Да, обычно влюбленных двое. Ну так и ног у людей обычно по две. Обычно — но не всегда. Если фактическая численность не совпадает с плановой — ну что ж поделать. Вот так вот случилось, нужно жить дальше.

И жить по возможности счастливо. А почему нет? Что они делают плохого? Совершеннолетние люди, в своем собственном доме, по взаимному согласию… Вон Лесев отец пил и сына колотил. И ничего — ни с работы не уволили, ни в рожу никто не плюнул. Пан Богуцкий всем взятки сует, юридические вопросы через друзей решает. Это вообще-то коррупция, но пан Богуцкий — уважаемый член общества! Продавщица в продуктовом всегда недовешивает, секретарша мэра вечно пьяная на машине гоняет, к целителю в больнице без подарка не подходи… И что? И где это хваленое общество с его осуждением?

Умом Яся понимала, что это не совсем ее мысли. Просто соблазн слишком велик. Так велик, что Яся сама, своими руками прогибает свои же убеждения, меняет их, сплетая во что-то новое и странное. Но… Если общество не может запретить алкашу бить своего ребенка — так какого дьявола оно берется указывать, кого Ясе любить, а кого не любить?