Но потом я думаю о Пенни, и мое сердце сжимается.

Блядь.

Блядь.

Хотел бы я понять, что, черт возьми, происходит в моей голове прямо сейчас, но я этого не понимаю. Не могу в этом разобраться. Меня, без сомнения, тянет к Шантель, возможно, даже больше, чем к Пенни. Мне нравится огонь и искра, и то, как она бросает мне вызов. Она заставляет меня чувствовать себя живым. Но когда я думаю о Пенни, мое сердце смягчается, и я чувствую себя защитником, а целуя ее, я чувствую себя как дома, и это сводит меня с ума.

Они морочат мне голову.

Только они ничего не делают.

Я делаю это сам с собой, и это еще хуже.

Но я обязан Шантель гораздо большим, чем просто осуждать её за то, как она ведет себя. И это именно то, что я только что сделал, а это был полный пиздец. Она этого не заслуживает. Она была для меня опорой с того момента, как мы начали общаться, и она всегда была рядом, когда я в ней нуждался. Так или иначе.

Я не могу относиться к ней как к дерьму, потому что не могу разобраться в своих гребаных чувствах.

Я заканчиваю готовить ужин и раскладываю его по тарелкам как раз в тот момент, когда она возвращается на кухню, не сводя с меня глаз, ее огонь даже близко не угасает. Ничто не затмевает ее блеска, черт возьми, ничто. Она сильная, я уверен, сильнее, чем о ней думают люди. Она редко позволяет чему-либо взять над собой верх, и в ее глазах никогда не читается страх. Она тверда, как скала, а это трудно найти в женщине. Чертовски трудно.

Она замолкает и смотрит на еду на тарелках, затем переводит взгляд на меня.

— Выглядит великолепно.

И это делает ее еще лучше. Вот так, черт возьми. Ей больно, я знаю, и она злится, но она откладывает это в сторону и делает шаг вперед. Она стоит на своем. Она не срывается и не жалуется. Это отнимает чертовски много времени, и мое уважение к ней только возросло.

— Спасибо. Присаживайся.

Она садится, и я ставлю перед ней тарелку, затем ставлю свою и тоже сажусь. Минуту или две мы едим в тишине, затем с ее губ срывается тихий, чертовски сладкий стон, и она поднимает на меня взгляд.

— Вау, — бормочет она. — Серьезно, ух ты. Потрясающе. Чем ты намазал эти овощи?

— Маслом, — пожимаю я плечами. — Солью, перцем... Ничего особенного.

— Ух ты, я никогда не думала, что буду это кушать. Я всегда просто готовлю их на пару и ем. Они восхитительны. И стейк такой нежный.

Я смотрю, как она ест, и мне нравится, как двигаются ее губы, а глаза наполняются восторженным удовольствием, когда она пережевывает каждый кусочек. Осознание того, что это делает ее счастливой, заставляет меня чувствовать себя чертовски хорошо внутри.

— Послушай, — говорю я ей, кладя вилку на стол. — Прости, что ранее сделал неверные предположения. Ты права, и ты не заслуживаешь, чтобы я осуждал тебя, даже не задумываясь об этом. Знаю, ты ничего не имеешь против Пенни, и я знаю, что в случившемся виновата не ты, а я.

Она смотрит на меня, и на мгновение ее глаза все еще защищены барьером, который она воздвигла вокруг своего сердца, но через несколько минут они смягчаются, и я вижу в ней ту сторону, о существовании которой и не подозревал. Немного чувствительная, нежная, женственная. И это чертовски красиво.

— Это больно, Бостон. Это больно, потому что ты мне действительно нравишься, и я изо всех сил стараюсь этого избежать. Больно, потому что, когда мы здесь, сидим вместе, это кажется нормальным. Таким нормальным. Как будто мы знаем друг друга целую вечность. Как будто это самая естественная вещь на свете. Но в основном это причиняет боль, потому что меня недостаточно, и это отстойнее всего.

Блядь.

Черт возьми.

— Тебя достаточно, Шантель. Ебать меня, тебя достаточно. Ты такая хорошая, такая чертовски идеальная, такая сильная. Тебя достаточно.

— Только не для тебя...

Я смотрю на нее, и черт бы меня побрал, если я не хочу схватить ее со стула, поднять так, чтобы ее ноги обхватили меня, и целовать ее, пока она не начнет гореть. Я хочу ее так сильно, что это причиняет боль. От груди прямо к моему гребаному члену. Но я не могу этого сделать, потому что это жестоко и чертовски несправедливо, а я уже достаточно натворил.

— Я не могу дать тебе ответы, которые ты хочешь прямо сейчас, — честно отвечаю я ей, потому что не могу. — Но это не имеет никакого отношения к тому, что ты недостаточно хороша. Даже близко к этому не подходишь. Это связано с тем, что я в противоречии. Но никогда, ни на секунду не сомневайся в том, что ты одна на миллион.

Шантель не выглядит убежденной, но больше ничего об этом не говорит.

— Итак, после всего этого, — молвит она, и ее голос снова становится сильным и дерзким. Именно такой, какой я ее знаю. — У Пенни все в порядке?

И все же, после всего этого, она искренне хочет знать, все ли хорошо с Пенни.

Восхищаюсь ею до чертиков.

— Да, с ней все в порядке. Остается в моем доме и работает с Кэсси полный рабочий день, пока она не сможет получить страховку, чтобы покрыть ущерб, нанесенный ее дому.

В глазах Шантель мелькает боль, но она кивает и говорит:

— Это хорошо. По крайней мере, там она в безопасности. Не похоже, что ее бывший очень хороший человек.

— Нет, — бормочу я. — Это не так.

Шантель кивает и продолжает есть, но теперь она затихла, и я, черт возьми, ненавижу это.

Я ненавижу все это.

И я хочу, чтобы хоть на одну гребаную секунду это прекратилось.

Потому что теперь я еще больше запутался между ними.

Потому что они обе в опасности.

И я облажаюсь, если допущу, чтобы с кем-то из них что-то случилось.

А это значит, что прямо сейчас я в полной заднице.

Просто пиздец.

***

Бостон

— Бостон? — спрашивает Шантель позже тем же вечером, когда мы сидим на диване, достаточно далеко друг от друга, чтобы искушение не было сильным, но достаточно близко, чтобы я мог иногда чувствовать ее запах, и от этого мне становится чертовски больно.

По телевизору у нее показывают какой-то фильм ужасов. Но никто из нас не обращал на него особого внимания. Мы разговаривали, как обычно, без особых усилий, или смеялись над всякой ерундой, или иногда просто погружались в уютное молчание. Это кажется естественным, в этом она права. Быть с ней так легко, как будто мы созданы для этого. Как будто мы выросли вместе и ни дня не проводили порознь.

Связь между нами крепкая, это точно.

— Да? — спрашиваю я, наблюдая, как мужчина с топором выскакивает из шкафа.

— Почему вы с Мавериком так... злы друг на друга?

Я поворачиваюсь и смотрю на нее, удивленный тем, что она задала этот вопрос. Не многие осмеливаются спросить об этом, но она спрашивает меня, полная уверенности и в то же время полного восхищения. Она хочет знать ответ, она искренне переживает, и впервые за чертовски долгое время я не возражаю, что кто-то спрашивает.

Итак, я говорю ей.

— Из-за меня умерли его девушка и нерожденный ребенок.

Шантель в шоке отшатывается, уставившись на меня, но на ее лице не ужас или отвращение, как я ожидал, а сочувствие и заинтригованность.

— Как же так?

Просто.

Сразу к делу.

— В клубе были противостояния, мы были заблокированы. Малакай и Маверик собрались всей компанией, чтобы разобраться во всем. Маверик был с девушкой, ее звали Нерисса. Но она не была поклонницей клубной жизни. Это напугало ее больше, чем я когда-либо видел, чтобы это пугало человека. Она была убеждена, что это станет концом Маверика, и хотела, чтобы он ушел. Когда мы оказались в изоляции, она впала в панику. Она подумала, что с ним что-то может случиться. Маверик сказал мне следить за ней, защищать ее ценой своей жизни. Но я этого не сделал.

Шантель придвигается чуть ближе, закидывает ногу на ногу и наблюдает за мной, на ее лице нет ни капли осуждения.

— Я пытался успокоить ее, — говорю я, ненавидя переживать это снова, но в то же время чертовски рад, что могу кому-то рассказать, после того как все это время держал взаперти. — Но она была беременна, и я думаю, это еще больше напугало ее. Нерисса была убеждена, что если ей удастся добраться до Маверика и поговорить с ним, то она сможет переубедить его, и он уедет с ней и их нерождённым ребенком, и они будут в безопасности