Мамуна называли мудрейшим из Аббасидов. Он был гуманнее и терпимее любого из его предшественников, и даже мятежников он редко осуждал на смерть. Говорят, что однажды он воскликнул: «Клянусь Богом, я так наслаждаюсь прощением, что, боюсь, Бог может оставить меня без награды, ибо я делаю это ради собственного удовольствия.
Если бы люди знали, как я люблю миловать, все те, кто повинен в преступлениях, пришли бы ко мне».
Как мы уже отмечали, в начале своего правления он питал большую симпатию к потомкам Али ибн Аби Талиба, которые в течение полутора веков участвовали в нескончаемой череде безуспешных восстаний. В этом, как мы видели, он зашел настолько далеко, что даже назначил следующим после себя наследником халифата Али ар-Ризу. Однако по прибытии Мамуна в Багдад «опытные политики» убедили его в том, что подобные возвышенные чувства не имеют ничего общего с реальной политикой.
К концу жизни философские изыскания привели Мамуна к тому, что он принял учение секты мутазилитов. С теологической точки зрения движение алмутазила возникло из попытки определить положение мусульманина, совершившего смертный грех. Хариджиты считали, что такой человек становится неверным. Другие заявляли, что он остается мусульманином. Мутазилиты помещали такого человека в промежуточную категорию — ни добрый мусульманин, ни язычник[140].
Однако во времена Мамуна мутазилиты приняли другое фундаментальное положение своего учения. Простые умы первых мусульман безоговорочно приняли догмат о том, что Коран вечно существовал на небесах. Теперь же мутазилиты заявили, что сотворение Корана должно было произойти во времени. Если бы он существовал вечно, то единство Бога — основополагающий догмат ислама — оказался бы под угрозой, поскольку в этом случае вечным бытием обладало бы что-то помимо Бога.
Перед смертью Мамун с воодушевлением принял учение о том, что Коран был сотворен во времени. Он приказал созвать в столицу ведущих богословов и внимательно расспросить их, был Коран сотворен или нет. Под угрозой обезглавливания большинство из них уступило, признав, что он был сотворен.
Однако интересно отметить, что горячие дискуссии на богословские и философские темы отражают еще один аспект отхода от арабского образа мысли. В период раннего ислама византийцев раздирали богословские споры, а арабы, по сути своей народ практичный, были озабочены вопросом, каких же действий хочет от них Бог. Теперь же смешение исконных арабов с греками и персами привнесло в Арабскую империю такую же интеллектуальную утонченность.
* * *
Мы уже видели, как император Лев V приказал привязать к Михаилу Аморийскому обезьяну и бросить его в дворцовую печь и как сам Лев пал от руки убийцы на следующее утро, а Михаил стал императором. Михаил был армейским офицером, и его внезапное возвышение вызвало зависть у ого собратьев по службе, то есть возникла проблема, с которой и в наши дни приходилось сталкиваться многим военным диктаторам Ближнего Востока.
В 803 г. Фома Славянин вместе с Михаилом Аморийским участвовал в военном мятеже против императора Никифора. Когда восстание провалилось, Михаил выдал сообщников, снискал милость при дворе и начал путь дворцовой карьеры, которая увенчалась его восшествием на трон. Фома, возможно, менее искусный в интриге, отправился в изгнание в Сирию, где оставался десять лет, с 803 по 813 г. Однако в 820 г. Фома возглавил новый военный бунт против Льва V, который был убит раньше, чем успел его подавить. Когда Михаил Аморийский взошел на престол, его боевой товарищ Фома все еще руководил восстанием и собрал большую армию на границах Армении. Однако первым его шагом стал не поход на Константинополь, а вторжение в Арабскую империю. В 823 г. положение Мамуна все еще было неуверенным, а восстание Бабека в Азербайджане шло полным ходом. У халифа едва ли оставались силы, чтобы начать кампанию против Фомы.
Начались переговоры, к чему, несомненно, и стремился Фома. Прожив десять лет в изгнании среди мусульман, он, должно быть, хорошо изучил их политику. Скоро было достигнуто соглашение. Мамун обязался помочь повстанцу стать императором, а Фома в ответ согласился уступить некоторые приграничные крепости и платить дань халифу. Затем, на арабской территории, православный патриарх Антиохийский помазал Фому на царство как византийского императора.
Можно было бы ожидать, что подобная сделка с давними врагами своего народа лишит Фому поддержки его сограждан, но все оказалось наоборот. На его сторону встали почти все войска в Малой Азии, и в декабре 821 г. он осадил Константинополь. Осада тянулась пятнадцать месяцев, пока весной 823 г. на сцене не появились болгары (которых, видимо, пригласил Михаил) и разбили Фому в позиционном сражении. После этого Михаил вышел из-за стен, чтобы нанести coup de grâce. Фома Славянин попал в плен. Его в цепях привели к Михаилу, который, не скрывая радости, наступил ногой на шею простертого ниц соперника. Затем он приказал отрубить Фоме руки и ноги, а потом посадить его на кол.
Гражданская война между Фомой Славянином и Михаилом Аморийским представляет для нас интерес в свете разговора об Арабской империи того времени. Во-первых, она показывает, что христианская Византийская империя так же страдала от убийств, революций и гражданских войн, как и Арабская. Во-вторых, тот факт, что Фома, будучи союзником арабского халифа, мог пользоваться столь широкой поддержкой народа, похоже, говорит о том, что жители Византии не считали арабов своими ненавистными, кровными врагами. Наконец, можно заметить, что при казни Фоме отрубили руки и ноги и посадили на кол, то есть продемонстрировали такую же изощренную жестокость, которая так возмущает нас в Аббасидах.
В 829 г. Талха, сын Тахира Двурукого, умер в Хорасане, и ему наследовал его брат Абдаллах, ставший правителем Восточной Персии. Еще одного брата халиф назначил наместником Египта и Сирии. Любопытно, что поздние Аббасиды не только позволяли своим наместникам в провинциях вести себя как фактически независимым самодержцам, по к тому же часто назначали сразу нескольких членов одной и той же семьи на важнейшие должности империи. В Азербайджане 829 г. ознаменовался ожесточенными боями с мятежником Бабеком из секты хуррамитов.
Если не считать интриг Мамуна с Фомой, арабы примерно восемнадцать лет не вторгались на территорию Византии, то есть со времен опустошительных кампаний Харуна ар-Рашида в Малой Азии. Гражданская война между Амином и Мамуном, за которой последовали волнения в Ираке и других местах, полностью завладела вниманием халифа. Гем не менее летние набеги на Византийскую империю глубоко закрепились в арабской традиции. Как признак укрепления власти Мамуна можно расценить то, что летом 830 г. он лично возглавил новое вторжение в Малую Азию. Он вступил на неприятельскую территорию через Таре, в то время как его сын Аббас ибн Мамун во главе второй колонны пересек границу севернее Малатии. До осени, когда мусульманские армии отступили, было взято несколько городов, а некоторые из них разрушены. По возвращении халиф посетил Дамаск и Египет.
После его отступления византийцы, видимо, предприняли какие-то карательные меры против Массивы, в результате чего Мамун на следующий год повторил нападение. Тем временем в Константинополе умер император Михаил Аморийский, и в пурпур облачился его сын Феофил. Михаил был грубым и жестоким, а Феофил — интеллектуалом. В Адене халифа встретили послы от императора с просьбой о мире, по халиф ответил отказом, и в июле 831 г. Мамун пересек границу и подошел к Гераклее Киликийской, которая сдалась без боя. Затем мусульманская армия разделилась на две колонны и прошла по Малой Азии, сея смерть и разрушение. Осенью Мамун вернулся в Дамаск, а оттуда в Египет, где в то время начались волнения.
В 832 г. Мамун снова перешел византийскую границу. На этот раз император Феофил пустил в действие армию, и, в отличие от прошлых лет, кампания оказалась не вполне удачной для арабов, хотя ни одного крупного сражения не произошло. Осенью от Феофила прибыло посольство, прося мира. Тем не менее — возможно, чтобы сохранить лицо — император завершил свое послание угрозой, на что халиф ответил в том же тоне, и война продолжилась. В начале 833 г. Аббас ибн Мамун закрепился в Туване, к западу от Тавра, где выстроил огромную крепость.
