Установив свою власть над Сирией после победы при Мардж-Рахите, Мерван ибн ал-Хакам сам приступил к сколачиванию армии для завоевания Ирака и поручил командование ею Убайдаллаху ибн Зийяду, бывшему наместнику Куфы и Басры. Затем эта армия выступила из Дамаска в Джазиру, готовясь вторгнуться в Ирак. Однако тем временем в Дамаске в возрасте 63 лет умер Мерван, и его место занял его сын Абд ал-Малик[22]. Тот факт, что это было не просто войско Омейядов, а войско под командованием Убайдаллаха, отдавшего приказ об убийстве в Кербеле, сделало его подходящей мишенью для мстителей за кровь Хусейна.
Пройдя мимо Хита, «кающиеся» продолжали свой путь к Евфрату, пока не достигли Киркисии. Это был последний аванпост территорий, хотя бы номинально признававших власть Абдаллаха ибн Зубайра. После битвы при Мардж-Рахите в его стенах нашли приют последние сторонники Абдаллаха в Сирии. Наместник Киркисии радушно приветствовал шиитов как соратников в борьбе против общего врага — Омейядов — и предложил им объединить усилия с ибн Зубайром. Однако «кающиеся» попросили позволения удалиться. «Абдаллах ибн Зубайр борется за земное владычество, — сказали они, — у нас же иная цель. Мы оставили свои дома, жен, детей и имущество. Мы ищем только мученичества, чтобы искупить свою вину и отомстить за кровь Хусейна». Пополнив в Киркисии запасы воды и продовольствия, они продолжили путь в Айн ал-Варду, чуть дальше вверх по Евфрату. На следующий день авангард натолкнулся на аванпосты сирийской армии.
Убайдаллах приказал Хусейну ибн Нумейру ал-Сакуни двигаться вперед (тому самому, который осаждал Абдаллаха ибн Зубайра в Мекке в правление Йазида), и на следующее утро битва началась всерьез. «Кающиеся» напали на сирийскую армию с такой горячностью, что, несмотря на свою меньшую численность, они ценой жестокой борьбы постепенно оттеснили ее назад. Но ночью Убайдаллах прислал восьмитысячное подкрепление, и отчаянный бой продолжался весь следующий день без всякого определенного результата. Число «кающихся» достигало примерно шестнадцати тысяч воинов. Маловероятно, чтобы в армии Омейядов, снаряженной для завоевания Ирака, могло насчитываться меньше чем тридцать или сорок тысяч человек, но, возможно, при приближении шиитов она была рассредоточена, так что в первый день в бое участвовала только одна колонна дамасского войска.
В течение второй ночи к армии Омейядов присоединилось еще десять тысяч человек с тем результатом, что на третий день битвы шииты оказались в безнадежном численном меньшинстве. Сирийская армия неуклонно сжималась вокруг обреченного остатка. В рукопашной схватке «кающиеся» проявили столь беззаветное мужество, что неприятель принял решение воздержаться от прямого контакта и осыпать уцелевших стрелами со всех сторон. Видя, что его люди падают один за другим, Сулейман ибн Сурад, командир шиитов, слез со своей лошади, вынул меч и разломал ножны. Прочие последовали его примеру. Держась компактной группой, они прокладывали себе путь сквозь омейядские ряды, отчаянно работая мечами. Сражаясь впереди всех, Сулейман ибн Сурад скоро стяжал венец мученика. Тут же вперед выступил новый лидер, крича: «Кто хочет жизни, после которой нет смерти, пусть приблизится к своему Богу, убивая обманщиков, чтобы его душа вознеслась в рай». Сомкнув ряды, маленький отряд продолжил бой. В момент короткого затишья из шиитских рядов выступил человек из племени Кинда, которого сопровождал его маленький сын, и обратился к сирийской армии, спрашивая, нет ли среди них других Кинда. Вперед выступило четверо неприятельских воинов. «Я Абдаллах, сын Азиза Кинда, — выкрикнул „кающийся“, — возьмите этого мальчика, позаботьтесь о нем и отошлите его к его народу в Куфу». — «Ты мой двоюродный брат, — воскликнул воин омейядской армии, — иди сюда, ты и мальчик и ваши жизни будут спасены». — «Я не могу этого сделать, — отвечал отец мальчика. — Мои товарищи, чье благочестие было светом для всей страны, теперь ждут меня в раю, и я спешу присоединиться к ним». Подтолкнув сына, который, плача, цеплялся за него, в неприятельские руки, он отступил на несколько шагов назад, а затем с мечом в руках бросился на сирийцев и сражался, пока не упал.
Этот случай напоминает нам о том, что в этой битве столкнулись вовсе не те сирийцы и иракцы, которых мы сегодня подразумеваем под этими названиями. И Сирия, и Ирак были завоеваны пятьдесят лет назад воинственными племенами Центральной Аравии, и армии, сражавшиеся друг с другом за того или иного претендента на халифат, по-прежнему состояли из представителей все тех же центрально-аравийских племен, которые еще не растворились в населении покоренных стран.
К вечеру третьего дня битвы стало очевидным, что тающая горстка шиитов скоро будет полностью уничтожена. Один из лидеров, Рифа ибн Шаддад, высказался за постепенное отступление с оружием в руках. Некоторые из «кающихся» отказались повиноваться, и две группы, одна из ста, а вторая из тридцати человек, встав плечом к плечу и неся перед собой знамена своих племен, вонзились в ряды Омейядов и шли вперед, пока все не были убиты. Оставшиеся, крохотный осколок, отступили под покровом темноты и, пробыв в пути всю ночь, к восходу солнца уже исчезли с поля битвы. Сирийская армия не пыталась их преследовать.
Но когда настал день, многие «кающиеся» пожалели о своем спасении и захотели вернуться. Лишь с огромным трудом предводители убедили их продолжить отступление. Лишь один человек все же решил вернуться. На следующий день он в одиночестве показался перед армией Дамаска. Поправив свое снаряжение и обнажив меч, он бросился на тысячекратно превосходившего его по силе врага. Его жажда мученичества не подлежит сомнению.
Битва при Айн ал-Варде, по-видимому, произошла в декабре 685 г. Когда остатки армии «кающихся» в отчаянии двигались обратно в Куфу, они повстречались с шиитскими отрядами из Мадаина и Басры, пришедшими, чтобы принять участие в войне. В их действиях отсутствовала согласованность, что характерно для арабских племен, и жители Куфы были фактически истреблены раньше, чем люди из Басры и Мадаина успели встать в строй. Узнав о трагической битве при Айн ал-Варде, вновь прибывшие воины уныло разошлись по домам.
Невозможно удержаться от удивления и сочувствия, видя преданность и мужество, выказанное «кающимися» из Куфы. Тем не менее следует отметить, что их раскаяние в измене Хусейну не нашло для себя иной формы, кроме мести его убийцам. Этика мести сыграла столь важную роль в истории арабов и ислама, что ей стоит уделить немного внимания.
До рождения Мухаммада Центральная Аравия не имела правительства, поскольку бедное и немногочисленное население едва ли могло служить ему опорой. При отсутствии законов, полиции и государственной власти человек, с которым поступали дурно, мог получить удовлетворение только в результате собственных действий. Если у него было украдено имущество, то единственная надежда возместить свои потери для него заключалась в том, чтобы украсть имущество вора. Если он не мог сделать этого в одиночку, его родственники были обязаны ему помочь. Если человек был убит, возместить ущерб было невозможно, но его родичи могли, по крайней мере, попытаться сравнять счет, убив убийцу. В период проповеди Мухаммада эта система «око за око» и «зуб за зуб» действовала в Аравии повсеместно. Пророк обычно предпочитал убеждение насилию, но он также был и человеком своего времени. Он призывал к прощению и примирению, где это было возможно, но не отрицал права на месть.
Однако с учреждением организованных правительств личная месть стала не только ненужной, но и опасной для общества. Тем не менее, к несчастью, с ней оказалось трудно бороться, так как она была дозволена самим Посланником Божьим. В результате эта ужасная проблема мести продолжает преследовать арабское общество даже в наши дни.
Точно так же для «кающихся» шиитов их преданность Хусейну не стала стимулом к подражанию его добродетелям, но заставила их явить свою страстную верность, убивая тех, кто был причастен к его смерти, и погибая в своем желании отомстить.
