— В карман, наверное, засунул, — меланхолично ответил Синицын, встал и похлопал по бедрам. — Ага, вот они, захомячил. А что ты другой коробок не взял, там же в шкафчике есть?

— Ага, и собирать потом по кухне десяток початых коробков. Ты же, Сидор, сам за порядок, — раздражение в голосе Иохеля начало нарастать.

— Ты, тащ майор, мне про порядок не напоминай, я наведу, сам знаешь. На вот свои спички, — проворчал Синицын и, тут же, будто что-то переключилось у него в голове, добавил: — Сам вскипячу. Не переживай, Моисеич. Это горячка из-за этих ученых из тебя выходит. Всё прошло, успокойся.

— Да успокоился я, — сказал Иохель. — Кстати, теперь ты расскажешь, куда подевал Презента? А то хвалился, будете, мол, приятно удивлены. Удивляй уже.

— Да не девал я его никуда, он сам делся. Повел его к трем вокзалам, там у бродяг местных поменял костюмчик на обноски похуже, — начал рассказ Сидор, гордясь воплощением своей задумки. — Оставил академика посидеть с бродягами, чтобы не мешался, купил билет до Горького — оно вроде недалеко, но и не близко. Родни и знакомых у него там нет, я спросил. О, вот и чайник закипел. Не очень-то он и остыл, Моисеич.

— Залей в заварник, пожалуйста, — попросил Иохель, усаживаясь за стол.

— Вы, Иохель Моисеевич, портите напиток своими варварскими методами, — искусно имитируя интонации Полины, заметил Сидор.

— Лей уже, — засмеялся Гляуберзонас, — на фронте в жестянке от тушенки очень даже хорошо заваривалось, с большой пользой для здоровья. Нравится ей заваривать чай истинно правильным методом, пусть заваривает.

— Так я не спорю, — ответил Сидор, соглашаясь, — у Полины Михайловны очень вкусный чай получается, я пробовал так, как она делает, у меня не получилось.

— Вот потому что так хорошо не получается, лей просто так. — Иохель подвинул Сидору заварник. — Дальше с академиком что было?

— Да там и рассказывать нечего, — приосанился Синицын, показывая, что наоборот, наступает самая интересная часть рассказа. — Поезд на посадку еще не подавали, ну, я проводника нашел, заплатил немного, побеседовали с ним. Воевал тоже, наш парень. Я ему рассказал, что этот красавчик от фронта откосил, а сейчас фронтовиков за людей не считает. Так что вопросов по моей маленькой просьбе не было.

— Надеюсь, Исай после этого жив останется? — спросил Иохель, не то чтобы встревоженно, но с немного повышенным интересом.

— Моисеич, что ты меня, за живодера какого держишь? — возмутился Сидор. — Я ж Юзику твоему обещал, что без крови всё будет. Так и случилось, будь уверен. Другое дело, что теперь ему, когда всё произойдет, самому может показаться, что помереть лучше было бы. Но не надолго. Очень он себя любит, будет жить изо всех сил, не переживай. Давай кружку, тащ майор, налью заварочки.

— Пока я твою задумку понять не могу, — сказал Иохель, с шумом отхлебнув чай из кружки. — Не, горячий, пускай постоит пока. Что ты с ним такого сделал, что ему жить не захочется?

— Так я ж и рассказываю, а ты меня перебиваешь всё время. — Сидор налил чай себе в исполинских размеров кружку, которую при желании можно было использовать в качестве небольшого ведра. — Вагон стоял, посадки не было еще. Я академика привел и мы с проводником его под лавку спать засунули. Соврал, что опоил его сонным зельем, до утра проспит. Попросил, чтобы выбросил его из вагона, чтоб память осталась. Не в чистом поле, в городе уже. Просто чтоб обиднее было. Вот смотри, Моисеич, — Сидор даже отодвинул кружку в сторону, — Исай этот, он больше всего себя любит. Чтобы он наверху был, такой умный, грамотный, чтоб все слушали его. И тут его коленом под зад — и в обносках из вагона на улицу. Денег нет, документов нет, пойти не к кому. Он же сразу поймет, что, обратись он к кому за помощью — и конец, не простят. А вернется когда, грязный и голодный — а тут ты уже ему последний удар под дых. Вот и кончится твой академик, сломается. Так я думаю, — сказал, как припечатал Синицын, взял отодвинутую кружку и отхлебнул чай со звуком, серьезно угрожающим целостности кухонных стекол.

— Документы хоть куда дел? — спросил Иохель, больше для порядка, чтобы отчет о мероприятии получился полным.

— Да уж не домой принес, — проворчал Сидор, обижаясь, наверное, отсутствию аплодисментов за рассказ. — Сжег. Самолично. Дотла.

— Хватит дуться. Из тебя, что ли, тоже горячка выходит? — насмешливо спросил Иохель.

— Не, интересно было, конечно. Большая работа, — мечтательно протянул Сидор. — Хоть и сволочи эти твои академики, скажу я тебе, первостатейные. У простых людей, у них и жизнь проще, что лежит на душе, то и скажут. А эти, — презрительно махнул он рукой, — тому дам напечатать, этому не дам, а тот выступит, а этот не выступит, ах, Мичурин, ох, Морган. Тьфу, как так жить можно? — стукнул он кружкой о стол.

— Но ты же обыграл их? — спросил Иохель и следующие несколько минут наблюдал, как цветущий от гордости Сидор пьет чай, показывая всё новые рекорды громкости отхлебывания напитка.

* * *

Первая пациентка была женой какого-то большого начальника, сидевшая дома и обустраивающая твердый тыл своему мужу, перемежая это общением с подругами. Она вывалила на Иохеля чуть не с порога целый ворох своих проблем, заключавшихся в бессоннице, кошмарах и постоянные боли в различных местах организма. Сразу стало понятно, что она свою болезнь долго взращивала, очень ею дорожит и просто так расставаться не собирается. Иохелю же, по ее мнению, отводилась роль носителя экзотического метода лечения, который пытался, но не справился с таким ужасным заболеванием, которому современная медицина всё ещё не смогла придумать названия.

Иохель игру принял и объявил, что потребуется шесть сеансов — один раз в три дня. По двести рублей за сеанс. Если не поможет, он деньги не возьмет. Брови тучной дамы сильно постбальзаковского возраста взметнулись вверх от крайнего удивления. Он понял, что снаряд попал точно в цель. С одной стороны — новомодная процедура, о которой ей сообщили по большому секрету и возможность сказать, что и это не помогло. С другой — как об этом скажешь, если невозможно добавить, что заплатила за это сумасшедшие деньги, что это за лечение, как в простой поликлинике, никакой ценности. Проклятый доктор отрезал возможность соврать, сообщив, что такой способ оплаты он выбирает всегда. Значит, до подруг точно дойдет. Да и, судя по костюму и портфелю, дела у него идут весьма и весьма хорошо. Тяжело вздохнув от такой неразрешимой загадки, пациентка согласилась.

Через час он спрятал в портфель «Лунный камень», вывел пациентку из транса, попрощался, сказал, что случай очень сложный и, возможно, шести сеансов будет маловато.

— Кстати, настоятельно рекомендую прекратить принимать валериану, — строго сказал он даме уже на пороге. — Может очень сильно помешать процедурам.

На самом деле, конечно же, ничему валериана помешать не могла, просто запах в квартире стоял настолько густой, что теперь Иохель опасался стать предметом вожделения для всех котов, которых он встретит на своём пути.

* * *

Вторая пациентка была лет на пять моложе, немного худее прежней и не пила валериану литрами. На этом разница кончалась. Иохель испробовал тот же прием и все получилось снова. Даже брови в раздумьях приподнялись так же. К тому же подробности методики пациентки придумывали сами, находясь в трансе, Иохелю пришлось только отсекать самые экзотические из них.

«Легкий хлеб», — подумал он, запихивая в портфель всё тот же «Лунный камень», потом вспомнил бесконечные тренировки, продолжавшиеся по сей день с целью достижения идеального исполнения хотя бы базовых приемов, и улыбнулся собственной иронии.

* * *

Дальше делать было совершенно нечего. Иохель, никуда не спеша, дошел до Страстного бульвара, посидел на лавочке, стоящей в тени, дочитал наконец-то Коллинза и долго смотрел на пробивающиеся сквозь листву на пыльную траву солнечные лучи. Почему-то он всерьез начал обдумывать, а как бы сам обставил это преступление и что надо было сделать, чтобы всё вышло не таким кровавым и при этом совсем нераскрываемым.