— Боцман, срочно носилки, доктора наверх. Матроса вытащить, потом тоже наверх. Подготовить шлюпку для перевозки раненых. Срочно связаться с портом, запросить помощь. Шевелитесь, боцман, не спите! — начал руководить спасательными работами капитан.

— Подождите нести, — вмешался в командный монолог доктор. — Сейчас достанем матроса, потом. Боцман, жгут нашел?

— Нашел, вот он, — боцман показал искомое и тут же гаркнул кому-то невидимому для доктора, — накладывай жгут, быстрее!

— Ампулу достань из коробочки с буквой «Н». Осторожно, не раздави. Кончик обломи. Шприц бери, в пергамент завернут.

— Шприц есть, набирать лекарство? — спросил боцман.

— Ты на занятиях спал, что ли? — спросил Иохель. — Набирай как учили. Набрал? Коли ему в плечо, можешь через робу даже, потом жгут накладывайте. Что-то мне совсем хреново…

— Вы почему доктору руку не перевязали?! — взревел капитан, посмотрев на левую кисть Иохеля. — Он у вас в крови сейчас плавать будет! Охрименко, ты чем здесь занимался? Давай пакет, я сам перевяжу! Не экипаж, а стадо сонных коров!

Будто сквозь туман доктор Гляуберзонас ощутил укол в свое плечо и как кто-то, бережно приподняв его левую кисть, бинтовал ее. Под продолжающиеся командные крики капитана и боцмана он закрыл глаза и отключился.

Очнулся он уже в шлюпке под покашливание мотора.

— Кто здесь? — спросил он у сидящего рядом с ним.

— Это я, Охрименко.

— Петя, слушай меня, — потянул он его за рукав.

Боцман наклонился к нему и почти приложил ухо к его рту.

— Петя, если со мной что случится… у меня в каюте возьмешь «Краткий курс» [1], красный переплет… ты знаешь… Половина твоя. Мою часть… Дашь матери в Арзамас телеграмму… Гайдара, пятнадцать, Мария Ароновна… пусть пришлет Синицына, ему отдашь…

— Всё сделаю, Моисеич, не беспокойся, — перебил его боцман.

— Спасибо, Петя, — прошептал Иохель и снова отключился.

* * *

Очнулся он уже днем, лежа в кровати под белоснежным покрывалом. Голова всё ещё кружилась, рука болела, но не так сильно, подняв ее, Иохель увидел повязку, скрывавшую подробности. Отсутствие качки значило, что он точно не на корабле. Справа скрипнуло и Иохель, скосив взгляд, увидел немолодую женщину в белом халате и накрахмаленном белом колпаке. Она что-то спросила по-французски, но языка Иохель не знал, а потому спросил единственное, что пришло в голову:

— Speak English?

Женщина что-то ответила и вышла из палаты. Отсутствовала она недолго, вернувшись в сопровождении седого мужчины в белом халате. Коллега, как сразу же понял Иохель, владел английским приблизительно на том же уровне, что и Гляуберзонас, но через некоторое время француз смог объяснить, что Иохелю пришлось удалить два с половиной пальца на левой кисти, рана чистая, есть сотрясение мозга. Матросу ампутировали правую ногу по середину бедра, но сейчас его состояние нормальное.

От полученных известий хотелось взвыть, но доктор собрался с силами и закончил этот разговор спокойно и поблагодарил коллегу за проделанную работу. Мысль о том, что он упустил в разговоре что-то важное, не давала ему покоя. Иохель понял, что надо было спросить, только когда доктор Тадье, как он представился, уже открывал дверь палаты.

— Wait a moment. Can you help me? — и, дождавшись утвердительного кивка доктора, продолжил: — Can you send the telegram? To friend of mine. It will pay of course [2].

Тадье достал записную книжку и вытащил из нагрудного кармана халата ручку.

— Address? — спросил он.

— Montreal, Canada, Belmont avenue, 450, Richard Daniels. Please write my name, hospital address and word «help». Nothing else. Please don’t tell nobody [3].

Доктор Тадье сказал «All right, I’ll do it» и ушел.

Иохель попытался оценить случившееся с ним. Ситуация выглядела отвратительно со всех сторон. Без большого и указательного пальцев в хирургии делать нечего, даже крючки держать не дадут [4]. Возвращаться на скорую и работать «извозчиком» после работы хирургом не было даже малейшего желания. Оставались, конечно, несерьезные, с точки зрения Гляуберзонаса, офтальмология, оториноларингология и всякая неврология, но он их даже не рассматривал, считая хуже скорой. Да и с пароходством тоже придется распрощаться. Хотелось напиться, но небольшое движение головой привело к новому приступу тошноты и головокружения, и он понял, что выпить не получится, даже если дадут.

* * *

Сухогруз ушел в Калининград на следующий день без доктора, простой позволить никто не мог. Вечером приехал какой-то чин из консульства, пробубнил про достоинство советского человека и необходимость противостоять провокациям и уехал, заставив подписать бумаги о пройденном инструктаже и оставив после себя газету «Правда» недельной давности. Газету Иохель пытался читать от скуки, но буквы расплывались перед глазами и начала сильнее болеть голова, так что он не узнал, чем живет родная страна.

Андрей появился через три дня. Наверное, руководство госпиталя очень обрадовалось его приезду, потому что сопровождала его такая свита, какой Иохель не видел и при обходах академиков [5]. Директор заведения лично нес корзину с фруктами и при этом посекундно заглядывал Андрею в глаза, для чего ему приходилось постоянно немного забегать вперед.

Милостиво выслушав доклад лечащего врача, легким движением руки Андрей выгнал свиту из палаты и только после этого обнял Иохеля.

— Как это тебя угораздило хоть? — спросил он.

— Да черт его знает как. Какие-то ящики сорвались, не закрепили их, что ли. Случилось что случилось. Хреново, но надо жить дальше, конечно, придется переучиваться, — несколько излишне бодро закончил последнюю фразу Иохель.

— Да ты никак жалеешь себя? Плакал уже, небось? — вкрадчивым голосом спросил Андрей. — А ты думал о тех, кому ты руки-ноги в своем медсанбате резал и санитара потом отправлял отрезанное в овраге прикапывать? Их сколько было? Сотни? Тысячи? Иохель, дружище, да тебе сорока нет еще [6], жизнь начинается только. Хрен с ними, с пальцами. Найдем тебе работу. Хочешь, у нас работать будешь? Документы сделаем, денег на жизнь заработаешь, симпатичную еврейскую барышню хороших кровей организуем. Нет, я серьезно, поехали со мной.

— Вот ты вроде умный, Андрей, а дурак. У меня семья там, мама, сестры, племянники. С ними что будет после того как я сбегу?

— Твой холодный труп для передачи советской власти мы организуем. Маму загодя предупредим, чтобы не переживала. Деньги есть, дружище, а что нельзя сделать за деньги, то можно сделать за большие деньги.

— Не всё решают деньги, Андрей. Маму мне в посылке никто не отправит. И сестер. Да, я их и раньше пару раз в год, может, видел, но я ведь знаю, что в любое время их увидеть смогу — и мне спокойнее.

— Знаешь, я тебя понимаю. Там еще, — кивнул Андрей в сторону окна, но Иохель понял, что он имеет в виду не пространство, а время, — слышал историю. Человек один жил в Союзе и просто бредил путешествиями, всем надоедал рассказами о дальних странах, в которых он хотел бы побывать. Потом, в семидесятые, евреев потихоньку начали выпускать и парень этот уехал в Англию. А там сел в своем условном Ланкастершире и никуда не ездит. Знакомый его и спрашивает, как же так, ты мечтал о путешествиях, а сейчас на месте сидишь, вон, даже в Лондон в гости никак не выберешься. Парень ответил, мол, ездить не обязательно, ему достаточно знать, что у него есть возможность [7].

— Ну вот, а ты говоришь — мой труп подсунуть. Не, я домой поеду. Что делать, придумаю. Антисемитизм когда-нибудь закончится, советская власть на другое отвлечется. Кстати, что ты такого им дал, этим жлобам больничным, что они вокруг тебя пляски устроили? — спросил Иохель, вспомнив помпезное появление Андрея в палате.

Прижимистость французов поразила даже видавшего виды Иохеля. Анекдоты про жадноватых шотландцев и скуповатых евреев тут рассказывать было некому.