Даже твердолобые идеологи признавали, что в условиях военной угрозы все средства хороши: «В этой связи приобретают значение и делегации интеллигентов, от переоценки которых нас оберегают не только наш классовый материалистический подход, но и опыт классовой борьбы и революций. Основной причиной сочувственного отношения интеллигенции к СССР является если не осознание, то интуитивное понимание того, что кризис капитализма и буржуазного строя влечет за собой кризис и разложение науки и культуры»168. В этих словах нашло свое отражение типичное для коммунистов недоверие к потенциальным союзникам, которое выразилось и в перестраховочном подходе к отбору индивидуальных друзей. Советская пресса, напротив, выдвигала на первый план позитивные моменты ожидаемой встречи друзей: «Знаменательно, что в праздновании юбилея будут участвовать и те слои буржуазной интеллигенции, которые в нынешнюю эпоху буржуазного вырождения и одичания считают себя носителями идей равенства и справедливости»169.

Несмотря на все усилия советских представителей за рубежом и местных активистов, ставка на приезд в Москву известных личностей из интеллектуальной элиты западного мира не сработала в полной мере – к десятой годовщине своего существования Советская Россия потеряла блеск новизны, эпоха нэпа воспринималась за рубежом как медленный откат к привычным на Западе устоям хозяйственной и политической жизни. Естественно, это сказывалось и на «качестве приглашаемого материала», как отмечалось в переписке ВОКС. В условиях осенней спешки, когда действовало правило «ну хоть кого», на первое место выдвинулись личные знакомства и рекомендации, но даже они не давали полной гарантии лояльности приглашаемых лиц.

Так, Панаит Истрати, румынский писатель греческого происхождения, писавший на французском языке, прибыл в СССР вместе с советским полпредом Х. Г. Раковским, высланным из Франции после дипломатического скандала170. Уже в Москве тот познакомил Истрати со своими соратниками из «объединенной оппозиции», и тот встал на их платформу. Во время Конгресса Истрати ничем особенным не выделялся, давал интервью, выдержанные в духе стандартных восторгов. Более того, после его завершения он еще больше года путешествовал по России, тратя щедрые гонорары, полученные за публикацию своих произведений (рубли запрещалось вывозить из страны, а на доллары их меняли только по особому разрешению властей). Вернувшись во Францию, он написал книгу-разоблачение и влился в ряды людей, которых на коминтерновском новоязе называли «ренегатами»171. Досталось в ней и «попутчикам» из числа западных интеллигентов, прибывшим на Конгресс, – Истрати назвал их корыстными и малодушными людьми, падкими на почести и привилегии: «Должность президента одной из зарубежных секций „Друзей СССР“ не обогатит человека, не накормит его, но она всегда обеспечит вам при случае большое бесплатное путешествие или какие-никакие авторские права»172.

На самом деле в мотивации этих людей, как правило достаточно обеспеченных, доминировали иные мотивы. На первом месте находилась «езда в незнаемое», желание получить новые впечатления, которые дадут толчок научному поиску или художественному творчеству. Они искали в «дивном новом мире» не отдохновения, а вдохновения. «Избирательное восприятие в комбинации с психологической проекцией позволяло почти полностью отрицать то, чем была объективная реальность»173. Эти слова Холландера про «последних могикан буржуазного гуманизма», пусть и навеянные логикой холодной войны, бесспорно содержат в себе здравый смысл. Критически настроенные к ценностям западного общества, эти люди обращали свои взгляды на восток, примеряя на себя те «розовые очки», которые являлись фирменным аксессуаром интеллектуальных попутчиков советского эксперимента.

Конечно, нельзя списывать со счетов и корыстные, точнее, материальные мотивы некоторых из интеллектуалов, приехавших в Москву. Эпоха, когда огромным спросом читателей пользовались описания путешествий в иные миры, в экзотические страны, постепенно заканчивалась – но она еще не закончилась. Советский Союз был одним из таких миров, который с каждым годом все более отдалялся от западноевропейских канонов. Это подогревало читательский спрос, и книги побывавших там стали особым жанром научно-популярной литературы174. «Русский дневник» из уникального названия книги стал удачной торговой маркой. Для того чтобы удивить читателя чем-то новым, мало было запастись туристским ваучером и сесть в поезд. Нужно было показать себя человеком, симпатизирующим власти большевиков, найти влиятельных покровителей в советских ведомствах или как минимум среди работавших в России западных дипломатов. Хотя поток «литературных флибустьеров» постепенно иссякал, первый юбилей Российской революции вновь обещал пусть временное, но оживление позитивного интереса к ее истокам и итогам.

Случай с Истрати был скорее исключением, подтверждающим правило, – и дал в руки историков крайне субъективный, но весьма содержательный источник. Приглашающие организации тщательно отбирали кандидатуры, достойные принять участие в праздновании октябрьского юбилея. Среди критериев отбора на первом месте стояла «знаковость» той или иной фигуры, ее общественная и политическая активность, а также узнаваемость в общественной жизни как своей страны, так и в «мировом масштабе». Первыми из немцев в предложениях ВОКС были названы Альберт Эйнштейн и Генрих Манн. Применительно к США речь шла о Нильсе Боре и Эптоне Синклере. Что касается англичан, то назывались имена Герберта Уэллса, Джона Мейнарда Кейнса и Бернарда Шоу. В письме, адресованном Ллевелин Дэвис, председателю Общества культурных связей между народами Британского сообщества и СССР, указывалось, что в случае отказа этих лиц ей следует телеграфом сообщить в Москву об альтернативных кандидатурах175.

Вторым по значимости критерием было отношение к Советской России, причем солидарность с идеологией большевизма в данном случае отходила на второй план. Поэтому в Германии среди первоначального списка кандидатов оказалось немало «правых», т. е. тех общественных и политических деятелей, которые на дух не переносили диктат Антанты, жили мечтой о реванше и видели Россию «естественным союзником», согласно заветам Бисмарка. Присутствовал в этом списке и профессор Отто Хётч, не отличавшийся симпатией ни к царскому самодержавию, ни к диктатуре большевиков, но рисовавший в своих книгах весьма объективные образы старой и новой России176.

Важным фактором, определявшим выбор ВОКС, были произведения того или иного писателя или журналиста после предыдущих посещений Советской России, которые должны были находиться в диапазоне от осторожного позитива до безудержного восторга. Профессор Альфонс Гольдшмидт, секретарь Германской лиги прав человека, уже в 1920 году по итогам пребывания в СССР написал книгу «Организация советского хозяйства», увидев в экономике военного коммунизма радужные перспективы. Его соотечественник Артур Холичер, который запомнился многим участником Конгресса своей пышной фигурой, до того уже три раза побывал в Москве и Ленинграде, общался с Радеком, Зиновьевым и Крупской177.

Ему было с чем сравнивать достижения Советской России – во время своей первой поездки на заре нэпа он был вынужден довольствоваться кашей «непонятного вида и содержания» и нередко «впадал в грех», покупая себе продукты на черном рынке178. Холичер писал в жанре путевых очерков и не скрывал своей убежденности в привлекательности пути, проложенного большевиками. Свою книгу о пребывании в европейских столицах, выдержанную в мрачных тонах, он завершил словами: «Идея „Москва“ будет жить, пока не станет общим достоянием человечества»179. Понятно, что таких друзей ждали в этом городе с распростертыми объятиями.