Последний аккорд в содержательной подготовке Конгресса поставило Политбюро ЦК ВКП(б) 3 ноября 1927 года. Заседание не стенографировалось, но можно не сомневаться в том, что обсуждение окончательного сценария вызвало оживленную дискуссию. Собравшимся был разослан проект единственной резолюции и дано поручение через день представить свои замечания в комиссию по его окончательному редактированию150. Проект был подготовлен в аппарате ЦК и выдержан в духе «ни шага в сторону от генеральной линии». В силу того, что последняя в 1927 году еще не получила зримых очертаний, документ носил перестраховочный характер и вполне мог быть опубликован как передовица «Правды». Очевидно, перед его создателями не стоял вопрос о том, какую реакцию вызовет он у иностранной публики, собравшейся на Конгрессе.

В проекте резолюции указывалось, что спустя всего девять лет после окончания «первой империалистической войны» человечество вновь стоит перед угрозой ее повторения, перечислялись очаги, которые могут обернуться новым мировым пожаром, причем на первое место была поставлена интервенция западных держав в Китай151. Единственной причиной, по которой дело не дошло еще до новой схватки, называлось существование Советского Союза. Именно поэтому «господствующие классы империалистических стран стремятся раздавить СССР как барьер против войны между народами».

Проект завершался призывом, обращенным «ко всем трудящимся, честным работникам физического и умственного труда», «превратить грядущую возможную войну в войну угнетенных против эксплуататоров, и в тесном союзе с первым пролетарским государством закрепить дело мира и братства всех народов и их прогресс к новому строю трудящегося человечества, осуществляющего социализм»152. Нагромождение пафосных фраз и сумбурная стилистика документа не могли скрыть очевидного факта – представления большевиков о международной политике так и не вышли за рамки ленинского лозунга о «превращении империалистической войны в гражданскую». В 1920 году Зиновьев, когда его спросили, одобрят ли делегаты Второго конгресса Коминтерна наступление Красной армии на Варшаву, ответил коротко: «…представители других стран могут принять по нашему указанию все, что угодно»153. Очевидно, что такой же верности ожидали и от друзей Советского Союза.

В нашем распоряжении имеются только поправки к первому проекту резолюции, сделанные Рыковым еще до заседания Политбюро154. Глава Совнаркома подошел к делу неформально, поставив себя на место тех, кому придется голосовать за данную резолюцию. Уже первая фраза его замечаний показывала, что он понял замысел предстоящего Конгресса по-бухарински – не как пропагандистскую акцию, а как первый шаг к формированию единого антивоенного фронта. «Я опасаюсь, что такой тип резолюции (по существу большевистская платформа) не сможет объединить вокруг себя те разношерстные круги Западной Европы, которые мы пытаемся привлечь на нашу сторону через настоящую конференцию».

Рыков предложил убрать из резолюции идеологические штампы, сократив ее наполовину или больше. В то же время он посчитал необходимым раскрыть перед делегатами реальные успехи преобразования народного хозяйства СССР на социалистических началах. В результате Конгресс получил второй пункт повестки дня, и дальнейшая работа стала вестись уже над двумя отдельными документами. В архиве сохранился вариант резолюции о достижениях социалистического строительства, подписанный Бухариным, Мануильским, Ягломом и Петровским155. Он не датирован и имеет лишь несколько стилистических отличий от окончательного текста, опубликованного в «Правде» на следующий день после завершения Конгресса.

Сам факт отсутствия ясности с ключевыми документами за неделю до его открытия свидетельствовал о том, что финальная стадия подготовки сохраняла характер поспешного экспромта. Решение Политбюро о доработке заключительной резолюции было принято в тот момент, когда подавляющее большинство будущих делегатов уже находились в Советском Союзе. До вынесения проекта на их обсуждение оставались считаные дни.

Горячка в последние дни перед началом Конгресса была связана с тем, что вопрос о приеме иностранных делегаций был переведен в практическую плоскость слишком поздно, только летом 1927 года. Заслушав доклад Петровского на заседании 7 июля, секретариат комиссии ВЦИК предложил ему совместно с секретарем ВЦИК А. С. Енукидзе «рассмотреть вопрос о заграничных делегациях в плоскости реальной возможности их осуществления»156, что значило определиться с ресурсами и затратами, которые потребуются для организации массового приезда иностранных гостей.

Критерии и механизм отбора на празднование юбилея Октября, которые затем автоматически становились участниками Конгресса друзей СССР, были различными для разных категорий иностранных гостей. Очевидно, что всех кандидатов должен был объединять интерес к происходящему в Советской России. В большинстве случаев это была абстрактная симпатия, реже – готовность помочь и защитить невиданный социальный эксперимент, которому исполнялось уже десять лет. Никого не тащили в Москву насильно, многие шли на сознательный риск, понимая, что подобная поездка вряд ли будет одобрена властями и прессой, формировавшей общественное мнение западных стран, а тем более их собственными работодателями.

Вне конкурса приглашались иностранцы, имена которых были хорошо известны советским людям, – лидеры коммунистического движения в своих странах, писатели левых убеждений, революционеры, уже отбывшие свой срок в «застенках мировой буржуазии». К этой категории относились Клара Цеткин и Анри Барбюс, несколько участников Парижской коммуны 1871 года (Ахилл Леруа, Анри Фуркад, Антуан Ге, Густав Инар) и Германской революции 1918 года. Многие из них постоянно или длительное время жили в Москве, работали в коминтерновских структурах и пользовались всеми привилегиями большевистской номенклатуры, другие, как Анри Барбюс, прибыли в страну уже в сентябре и на протяжении двух месяцев пользовались гостеприимством «рабочих и крестьян», находясь на полном обеспечении Советского государства. Из писателей, пользующихся мировой известностью, но не проявлявших до того особых чувств к Советскому Союзу, в Москву приехал американец Теодор Драйзер. Его «Русский дневник» будет сопровождать читателя на протяжении всей книги. В отличие от обласканного властями Барбюса Драйзер буквально выколачивал полагающиеся ему привилегии, но не шел на компромисс и отказывался надевать «розовые очки».

Для рядовых гостей, прибывавших на октябрьские торжества в СССР, поездка была не совсем бесплатной. Расходы до советской границы должны были нести сами гости, хотя общественникам и партийным функционерам эти суммы нередко компенсировали их собственные организации. Для посланцев «колониальных и зависимых стран», а также для нескольких знаковых интеллектуалов также делались исключения, в каждом случае требовавшие согласования с принимающей стороной.

Отдавая себе отчет в том, насколько затратным (и не только в финансовом плане) будет предстоящее мероприятие, советские власти пытались уже на дальних рубежах отсеивать тех, кто приедет в СССР с критическим настроем. Важную роль здесь играла не столько традиция приема рабочих делегаций, которые были легкоуправляемыми, сколько опыт работы с иностранными гостями, настроения которых невозможно было угадать заранее. Справедливо утверждение, что «без некоторой доли благосклонности в установках гостей эти организованные туры могли бы в перспективе оказаться бесплодными или привести к противоположным выводам»157. Для того чтобы сделать правильный выбор, впервые имея дело с тем или иным человеком, решающую роль играли рекомендации тех, кто знал его лично. Правильным шагом в этом направлении был предварительный сбор списков «друзей» от советских организаций, так или иначе вовлеченных в международную деятельность. Их было достаточно много – от проводников коминтерновского влияния до профсоюзных организаций, от творческих союзов до клубов по интересам (эсперантисты, спортсмены, радиолюбители и т. д.).