Важной составной частью советской системы являлся культ бдительности и секретности, берущий начало еще в дореволюционной истории большевизма. Призыв к проведению Конгресса, прозвучавший всего за две недели до его начала, полностью подтверждает апокриф, приписываемый Марксу: «Тайна – главное оружие бюрократа». Работа по его подготовке подспудно велась в московских ведомствах на протяжении полугода, пока всемогущее Политбюро не решило, что «инициатива созыва этого конгресса должна принадлежать иностранцам, в первую очередь делегациям, выбираемым на фабриках и заводах»5. Конкретный «инициатор» был найден на пересечении идеологии высшего уровня и соображений тактического порядка. После разрыва дипломатических отношений между СССР и Великобританией весной 1927 года эта роль была доверена английским рабочим, когда-то породившим движение «руки прочь от Советской России».

Причины очередного советско-английского конфликта, который получил в научной литературе название «военная тревога», на сегодняшний день исследованы почти досконально6. Речь идет о советском противодействии попыткам О. Чемберлена распространить на Восточную Европу Локарнские договоренности, а также о растущей тревоге Лондона по поводу военной помощи Китайской революции со стороны СССР. Апогеем конфронтации стал обыск в советском торгпредстве и находившемся там офисе фирмы АРКОС, занимавшейся торговлей с СССР, который советская пресса (а затем и историография) называла «налетом». В здании были найдены документы Коминтерна, что спровоцировало волну взаимных протестов и в конечном счете – разрыв дипломатических отношений. Вслед за ним лидеры тред-юнионов прекратили участие в Англо-русском комитете профсоюзного единства, который уже с конца 1926 года дышал на ладан.

Общепризнанным фактом является и то, что «военная тревога» была использована для «подмораживания» внутриполитической обстановки в стране. «Однако такого рода кампании не являлись просто манипуляцией массовым сознанием. Большевистское руководство, включая Сталина, отчетливо осознавало себя находящимся во враждебном окружении и внутри страны, и особенно на международной арене»7. Сторонники хотя бы временной нормализации отношений СССР с европейскими державами (позже это будет трактоваться как «соглашательство»), все еще присутствовавшие в большевистском руководстве, были дискредитированы и постепенно ушли в тень.

Мы до сих пор живем упрощенными представлениями о нэпе как о некоем безвременье, или внутриполитической «передышке», – если считать внешнеполитической «брестский период», сохраняя телеологию ортодоксального марксизма. Не вдаваясь в набившую оскомину дискуссию о том, куда шла Россия «от Ленина – к Сталину или Троцкому»8, отметим, что механически выводить сталинский режим из противоречий нэпа – слишком простое решение. И то, что Конгресс друзей совпал и с концом внутрипартийных баталий, и с «великим переломом» первого сталинского съезда (пятнадцатого по счету), заставляет внимательнее приглядеться к этому событию, его ритуальной стереотипности и идейному тупику на фоне еще мерцавшего в стране культурного заката.

Согласимся с Михаилом Гефтером в очевидном: «Если смотреть на двадцатые годы не только через Соловки, видно, что большинство людей, почти все, приняли совершенное революцией за данность и были лояльны по отношению к ней… В верхних эшелонах политики утверждалась монополия одной идеологии и слоя ее носителей, а внизу царил человеческий плюрализм», свидетельством чему была в том числе и «множественность творческой жизни»9. От внимательных наблюдателей не укрылось «развивавшееся отступление от нэпа» – частная торговля замирала, крестьяне выражали недовольство низким качеством и ассортиментом товаров в государственных магазинах. «Часть партийной и комсомольской интеллигенции выдвигала требование о необходимости предоставить крестьянству возможность создать самостоятельную политическую организацию», т. е. создать вторую партию10.

Культуролог Джулия Микенберг, написавшая прекрасную книгу о паломничестве американок в СССР, справедливо считает последние годы нэпа эпохой, когда «в стране сложился более благоприятный культурный климат. Возникла утопическая атмосфера, ставились разнообразные художественные эксперименты, и для поездки в Россию это было самое интересное время»11. Те, кто приехал в СССР на закате нэпа, чтобы детально познакомиться со страной и ее людьми, приехал не только учиться, но и учить. Их предшественники – пилигримы первой волны с партбилетом или без него – безропотно внимали Ленину и Троцкому, а затем в своих травелогах детально описывали ростки новой жизни12. Прибывшие в СССР в годы первой пятилетки были либо простыми клиентами «Интуриста», впитывавшими экзотику во всех ее проявлениях, либо техническими специалистами, завербованными для передачи новейших технологий, чтобы страна могла «догнать и перегнать» ведущие западные державы13.

Тот же, кто приехал на Конгресс друзей в ноябре 1927 года и остался в России, пытался реализовать прежде всего собственные культурные проекты – будь то Диего Ривера, взявшийся за интерьер Дома Красной армии, или Анна-Луиза Стронг, основавшая в начале 1930‑х годов англоязычную газету Moscow News. Даже если эти начинания не завершались успехом, побывавшие в России и вернувшиеся на родину приобретали такой запас живых впечатлений, что их травелоги неизменно становились бестселлерами. Важно отметить, что после тихой кончины нэпа ручеек творческих «индивидуалов», на свой страх и риск посещавших СССР (мы не принимаем во внимание организованных туристов), стал быстро засыхать, что является еще одним аргументом в пользу того, чтобы рассматривать Конгресс как событие, вобравшее в себя символику смены двух эпох советской истории.

Мы далеки от того, чтобы идеализировать годы нэпа. Официозная вера в светлое будущее на его закате не компенсировала нараставшей нервозности в отношении настоящего. В стране росло число самоубийств, причем показатели среди большевистской элиты на порядок опережали среднестатистические. В моду вошло слово «приспособленчество», которое громили певцы эпохи вроде В. В. Маяковского. Однако в его основе лежало не только желание наладить сносный быт и продвинуться по карьерной лестнице, но и реакция на импульсы, шедшие извне. Историки справедливо говорят о «тумане безвременья», окутавшем прежде всего сферу культуры. «За идейно-эстетическим изобилием нэпа таился социально-исторический испуг… В обстановке тех лет всякое слово „сверху“ трактовалось в свою пользу». Раз уж «писатели испытывали неосознанную тоску если не по „направляющей“ руке, то по ясному идеалу»14, то что говорить о советском чиновничестве, которое уже не могло прикрыться ни дореволюционным партстажем, ни пламенными речами. Борьба за выживание, которую демонстрировала партийная верхушка, не столько эхом, сколько кругами по воде расходилась по нижним этажам партийно-государственного аппарата.

К десятилетней годовщине Октября он распрощался со скачками и зигзагами революционной эпохи, хотя и не приобрел еще того бюрократического окостенения, которое будет характеризовать сталинскую эпоху. Пространство маневра в условиях очередного обострения внутрипартийной борьбы было сведено к минимуму, но эпоха нэпа заставляла чиновников и «общественников» всех мастей руководствоваться глубоко усвоенным принципом: любой ценой обеспечить максимальный результат при минимуме затраченных ресурсов. Важным средством достижения этого результата была система обширной и запутанной отчетности, которая и легла в основу источниковой базы настоящей книги.