В таком же ключе был вынужден действовать и Бухарин. Социологи еще в первой половине прошлого века сформулировали понятие «защищающее господство», которое требует от правителя не генерировать идеи самому, а, оставаясь в пассивной позиции, улавливать их и ставить себе на службу33. Именно так выстраивалось его отношение к идее Конгресса друзей, которая была предложена коминтерновскими деятелями второго эшелона на дальних подступах к юбилею Октября. Для реанимации Коминтерна необходимо было найти новое поле деятельности для компартий, которые в условиях западного «просперити» все больше опускались до роли полуподпольных сект, находившихся на содержании у Советской России.

Изменение соотношения сил в Политбюро в 1927 году отнюдь не было простым «сдвигом вправо», как считают многие ученые, имея в виду изгнание вначале из ЦК, а затем и из партии лидеров «объединенной оппозиции». На ключевые позиции в партийном аппарате приходили прагматики, люди дела, а не литературных дискуссий. Казалось, наступила эпоха умеренности и аккуратности, относительной толерантности и продуманных экспериментов. Конгресс друзей СССР стал одним из ее проявлений. Не пройдет и года, и люди, олицетворявшие эту эпоху, будут обвинены в «правом уклоне». Усилиями сталинского секретариата его лидерами были назначены Бухарин, неформальный лидер Исполкома Коминтерна, глава советского правительства Рыков и председатель ВЦСПС Томский. Уверенность в собственной популярности и мощи сосредоточенного в их руках административного ресурса сыграла с ними злую шутку. Каждый из них выступил на Конгрессе друзей, который игнорировали представители сталинской фракции. В результате набранные в его ходе очки пошли «правым» во вред, а не на пользу, хотя они всячески старались держаться в рамках «генеральной линии». Это в конечном счете и стало причиной ухода Всемирного конгресса друзей СССР в историческое небытие сразу же после его завершения.

Конгресс и по сей день сохраняет свою неизведанность, и это несмотря на то, что к настоящему моменту накопилось целое море литературы как об образе межвоенного СССР у зарубежной аудитории, который формировали прежде всего очерки и путевые заметки там побывавших34, так и о первых шагах культурной дипломатии самого Советского государства35. Холодная война поощряла простые ответы на вопрос о том, были ли способны пропаганда и дипломатия Советского Союза сформировать позитивные или переломить негативные представления о себе у зарубежной аудитории. Вышедшие в этот период работы советских историков и продолжателей их традиции подчеркивали мощь «советского культурного наступления»36, явно преувеличивая значение этой сферы для политического руководства СССР. На Западе сусальным образам большевистских «прогрессоров» противопоставлялись худые крыши потемкинских деревень.

В активе зарубежных историков и политологов той эпохи было повышенное внимание к ресурсной базе советской культурной политики и особой роли, которую играл «железный занавес» в формировании идеализированных образов того, что за ним находилось. Их отзвуки можно найти и в достаточно свежих трудах обличителей тоталитарного прошлого, настаивающих на превосходстве модели открытого общества: «В эпоху зарождающегося массового туризма было крайне необычно, что страна, большинство граждан которой жили в унизительной нищете, не останавливалась ни перед какими расходами, лишь бы иностранцы говорили и писали о ней только в восторженных тонах»37.

В нынешнем веке акцент сместился от механизмов «мягкой силы», которые одним из первых опробовало государство большевиков, к ее объектам, самим западным интеллектуалам. Исследователи стали делать акцент не на замыслах советского руководства, а на их восприятии «гостями», т. е. на том, какой увидели Россию «политические пилигримы» из далекого и близкого зарубежья. Здесь сохраняет свое лидерство топос «самообмана», «разрушительных иллюзий», «сияющей тьмы», вспоминается бессмертное пушкинское «Ах, обмануть меня не трудно!.. Я сам обманываться рад». Общим местом подобного подхода является признание того, что метафизический образ «дивного нового мира», дошедший до нас в свидетельствах любопытных иностранцев (как позитивно, так и негативно настроенных), отражал не столько реалии строящегося социализма, сколько внутренний настрой данного типа людей, видевших в СССР то, что они хотели увидеть.

«Прибывающему в Москву „попутчику“ нельзя было остаться просто туристом, наблюдающим происходящее извне; он внутренне обязывался взвалить на себя груз свидетельства, стать, так сказать, материалистическим евангелистом»38. Плоды его творчества стали важным фундаментом «социалистического реализма», выдававшего желаемое за действительное не из желания кого-то обмануть, а из уверенности, что единичные примеры образцовых колхозов и фабрик, больниц и тюрем в самом скором будущем станут явлением массовым и типичным39.

Еще в 1970‑е годы сформировалось стержневое направление дискуссий как в исторической науке, так и в литературоведении, которое можно кратко сформулировать как вопрос о соотношении априорности и адекватности. Видели ли «друзья» только то, что хотели увидеть в соответствии со своими собственными представлениями о «свете с Востока», были ли они ослеплены40 потемкинскими деревнями, которые выстроила к их приезду приглашающая сторона, или их впечатления остаются важным (и до сих пор не оцененным по достоинству) источником41, который дает нам возможность взглянуть на реалии той эпохи «снизу», зарядиться энтузиазмом тех рабочих и крестьян, врачей и красноармейцев, которые старались показать «товар лицом», искренне веря в то, что их пока еще скромные успехи станут теми «ростками социализма», которые искали в советской действительности иностранные гости?

К сожалению, поучительные уроки Конгресса оказались почти забытыми и сводятся современными российскими исследователями к нескольким малозначимым аспектам, обозначая его либо как часть борьбы против угрозы войны, либо как шанс увидеть Россию собственными глазами, которым воспользовались зарубежные левые интеллектуалы. Позитивной стороной данного подхода, которым грешат литературоведы, является введение в научный оборот огромного пласта мемуаров, которые написали гости из интеллектуальной элиты западного мира42. Ранее, в годы холодной войны, подчеркивалось их влияние на общественные настроения своих собственных стран: живые впечатления людей, побывавших по ту сторону «железного занавеса», становились оружием в идеологической борьбе и в конечном счете «могли бы повлиять на определенные аспекты политики Запада по отношению к СССР»43.

Исследования последних лет доказывают, что «горизонт ожиданий» приезжавших в СССР попутчиков, и прежде всего левых интеллектуалов, отнюдь не ограничивался идеологическими стереотипами о «дивном новом мире», которые им смогли навязать радушные хозяева. Им пришлось бороться с самими собой, не только преодолевая и корректируя идеализированные образы, но и тщательно выбирая, что из своих разочарований представить, а что скрыть от читающей публики44. Не игнорируя необходимости дать свое мнение по данному вопросу, автор настоящей работы сосредоточивает внимание на ином аспекте, имеющем прямое отношение к Конгрессу друзей и фактически синтезирующем оба тематических поля, обозначенных в начале раздела: почему «мягкая сила» советского примера так быстро выдохлась, или максимально конкретно: почему огромные ресурсы и усилия, затраченные принимающей стороной на организацию Конгресса, не дали ожидаемого результата. Вопрос о соотношении директив сверху и инициативы снизу, дисциплины и спонтанности, закрытости и свободы, наконец – один из тяжелых «русских вопросов», ответ на который все еще не найден.