Ольга со счастливой улыбкой начала собирать посуду со стола и складывать в посудомойку.

— Ну, теперь, кода мир заглянул к нам через сытое окно, давайте поговорим таки о делах наших суетных, — хозяйка удовлетворённо кивнула жиличке, и удостоила меня серьёзным взглядом.

Она милостиво позволила коту прыгнуть себе на колени, почесала его за ушком, а затем устроила мне самый настоящий допрос с пристрастием. Женщину интересовало всё: где родилась, кто родители, какое у меня образование, где работала, даже сколько было у меня кавалеров, и чего вообще в Москву припёрлась. Следователем ей надо было работать, талант к вытаскиванию сведений у неё на лицо. Я рассказала всё как на духу. Скрывать смысла не видела: какая мне от этого польза? И потом, врать я не умею.

Роза Марковна слушала внимательно, изредка одобрительно хмыкая или удручённо качая головой. Когда я дошла до причины, побудившей меня кардинально поменять жизнь, она хмыкнула:

— Я думала, шо такие дуры уже не получаются у нормальных родителей. Это ж надо — конкурс красоты «Я богиня!», ай-яй-яй, — цокала она.

Я замялась, чувствуя, что щёки опалило жаром. Кожа у меня белая, загар если и прилипает, то некрасивыми рыжими пятнами, а краснею я всегда очень «красиво» — всё лицо и шея принимают яркий алый цвет. Добавьте к этому два уха, полыхающих багровыми флагами под рыжими волосами. Красавица! А Роза Марковна зажгла их одним лишь взглядом и парой метких слов. «Богиня» — это, конечно, звучало глупо. Но тогда мне казалось, что победа в этом конкурсе откроет передо мной дверь в новую жизнь, избавит от серости и разнообразия. Бабушка всегда об этом мечтала.

— И шо дальше? — не унималась квартирная хозяйка, сверля меня своими проницательными породистыми глазами. — Получила корону из фольги? Нашла прынца на белом «Москвиче» 412-й модели?

— Никакого принца, — вздохнула я. — Я и не думала об этом. Но нам обещали работу. Я на неё надеялась. А удача ко мне повернулась задом, чёрная полоса какая-то началась.

Роза Марковна замолчала, глядя куда-то в окно. Потом повернулась ко мне и, смягчившись, сказала:

— Если ты считаешь, что в твоей жизни наступила чёрная полоса, протри глаза и посмотри повнимательнее. Скорее всего, она таки белая. Просто в горьком шоколаде. А он таки всегда полезен для здоровья.

— Замуж тебе надо, — вставила свои пять копеек Ольга. — Замуж, — он ума добавляет. А что? — она пожала плечами. — Хоть из чистого женского любопытства! А то до двадцати пяти лет дожила и мужика не пробовала ни разу.

— Ой, вэй, — хохотнула Роза Марковна. — Ты уже сходила замуж. Еле ноги оттуда унесла. Ох, уж это твоё женское любопытство!

— Ну да, унесла, — вяло огрызнулась Ольга. — Зато знаю теперь, что они из себя представляют. А она, если будет продолжать в том же духе, так и останется, как сыч в дупле.

Квартирная хозяйка отмахнулась пухлой ручкой, на пальцах которой несмотря на утро уже красовались крупные кольца.

— Ойц, да брось ты! Я ей добра желаю. Хватит с меня твоих любовных передряг. Лучше уж борщи с блинами, чем слёзы в подушку по ночам.

Я опять вздохнула. Они обе были правы и неправы одновременно. В двадцать пять жизнь ощущалась как поле битвы, где я отбивалась от одиночества. Кстати, о борщах. Надо прекращать эти воскресные посиделки с перемыванием косточек современной молодёжи. Судя по разговору. Ольга с Розой Марковной частенько вот так сидели и судачили о жизни. Но мне это не нравилось. Не люблю языком трепать.

— А давайте я наварю борща на обед?

Не дожидаясь ответа, я ураганом понеслась по кухне, выуживая из холодильника и шкафов продукты, гремя кастрюлями и сковородками так, словно готовилась к осаде. Хотя, по большому счёту, так оно и было. Я защищала право быть собой.

Ольга покрутила пальцем у виска и с несчастным видом вызвалась чистить картошку. Роза Марковна же пошла к соседке снизу «по важному делу».

Через два часа кухня благоухала наваристым борщом, свежеиспечёнными пирожками с капустой и травяным чаем с душицей. Роза Марковна вернулась не одна, а с той самой соседкой. Вероятно, они будут и дальше обсуждать особо важные дела, но уже в этой квартире. Я поставила на стол блюдо с пирожками, налила женщинам по тарелке борща, коту тоже перепало юшки, так как он очень откровенно водил усами.

— Да, Марковна, ты права, — сыто икнув, сказала тётя Сима — соседка с низу. — Будет из девчонки толк. Поговорю с Софочкой. Пристроим девочку на первое время. Проводи-ка меня, деточка, — это уже относилось мне.

Я проводила тётю Симу до двери и вернулась на кухню, где Ольга уже вовсю отмывала сковородку. В воздухе витала смесь аромата борща, кофе и едва уловимой надежды. Надежды на то, что «толк» из моей неудавшейся авантюры и правда будет.

Максим Ветров.

Утро началось, как обычно, с кошачьих воплей.

— Буська, — простонал я, одним глазом глянув на часы. Часовая стрелка замерла около пяти, а минутная нерешительно застыла на положении «12». — Такая рань!

Но кошка была неумолима. Она требовала свою положенную утреннюю пайку. Эта хвостатая зараза каждый день будила меня в пять утра. По ней можно было сверять часы.

Я сполз с кровати, волоча одеяло, и поплёлся на кухню. Буська уже сидела возле пустой миски, демонстративно передвигая её лапой по полу, тем самым создавая громкое тарахтение. Стоило мне войти, как кошка тут же уставилась голодными глазами. Я молча насыпал ей корм и вернулся в постель с надеждой подремать ещё немного. Ага. Не тут-то было. Кошка, схрумкав свой завтрак, запрыгнула на кровать и принялась топтаться и мурлыкать, выражая свою благодарность.

— Ладно, — пробормотал я, сдаваясь. В конце концов, работу никто не отменял. Я поднялся, заварил себе кофе и устроился на высоком барном стуле, наслаждаясь крепким напитком. Буська восседала на соседнем стуле и не сводила с меня внимательных голубых глаз, наблюдая за каждым моим движением. Это был наш своеобразный утренний ритуал.

В такие моменты я часто задумывался, кто же в доме хозяин. Она точно знала, что может мной манипулировать. Иногда она, сев у двери гостиной, громко мяукала. Я думал, что кошке нужно выйти. Но она игнорировала открытую дверь и продолжала орать, красноречиво глядя в мою сторону. И тогда я понимал, что это не ей нужно выйти. Это она меня выгоняет из комнаты, чтобы насладиться одиночеством в единственном мягком кресле. Я злился, конечно. Но в то же время восхищался её наглостью. Это был верх кошачьего эгоизма, доведённый до абсолюта. И я, как дрессированный домашний двуногий, послушно освобождал территорию, уступая пушистой манипуляторше трофейное кресло. При этом она удостаивала меня лишь мимолётным взглядом, полным снисходительности и уверенности в своей неотразимости.

Позже, когда я робко возвращался в гостиную, она, вальяжно развалившись в кресле, могла даже позволить мне почесать себя за ушком. Это была награда за хорошее поведение, — моё, конечно же, — за безоговорочное подчинение кошачьей воле. В такие минуты, принимая ее благосклонность, я чувствовал себя счастливым.

В конечном итоге, кто в доме хозяин, было очевидно всем, кроме меня самого. Я лишь выполнял роль обслуживающего персонала, обеспечивающего комфорт и удовлетворение потребностей пушистого деспота. И, честно говоря, меня это вполне устраивало. Нам было хорошо вдвоём.

Но это не устраивало моих родителей.

— Когда ты женишься? — вопрошала мама каждый раз, когда приезжала «почистить сыну перья».

Она забивала морозилку полуфабрикатами, чтобы я «питался нормальной едой, а не химией».

— Сколько мать будет к тебе мотаться? — бурчал отец. — Я в твои годы уже давно и безнадёжно женат был.

Я отшучивался, как мог, но шутки с каждым годом становились все более натянутыми. В глубине души я понимал их беспокойство. Часы тикали, друзья один за другим обзаводились семьями, а я все еще жил в своей холостяцкой берлоге, поглощенный работой и мимолетными романами. И только кошка составляла мне компанию. К слову сказать, она на дух не переносила всех моих подружек, и с каждым разом с особым удовольствием мстила им за своё поруганное превосходство в «своей» квартире.