— Я её обидел, — согласился Калистен. — Сделал больно её душе.

— Как вы могли?! — гневно воскликнул Лейф, испуганно обернувшись на дверь в спальню, переживая, что разбудит мачеху и заговор уже спокойнее. — Вы должны заботиться о ней, она ваша жена!

— Моя жена, — покорно кивнул Калистен.

Юный Эрдман недовольно фыркнул. Такой смелый, впервые на памяти Калистена смелый и бойкий. Откуда это в нём? Он же взгляда отца выдержать не мог, а тут претензии. Это всё она, да? Дала ему храбрости и сил.

— Если такое повториться, — пригрозил Лейф, шагнув близко и понизив голос, — я буду вынужден обнажить свой меч против вас.

Бровь Калистена удивлённо взметнулась вверх. Он ведь не так давно занимается фехтованием, ещё только деревянный меч держит в руках, а уже собрался наводить на отца клинок?

— Я согласен, — довольно улыбнулся граф, чувствуя гордость за сына. — Но предупреждаю сразу, ближайшее время у твоей матери будет плохое настроение и она много будет плакать. Будь рядом с ней.

Лейф выждал пару секунд и кивнул.

— Почему она будет плакать? — всё же осмелился спросить он. — Вы будете её обижать снова?

— Я уже обидел, больше не буду, — поднял руки Калистен, сдаваясь. — Твоя мама сегодня узнала, что не сможет родить ребёнка.

Он не стал этого скрывать, Лейф должен прочувствовать, что теперь для неё он единственный ребёнок, что он единственный, кто о ней позаботиться, если его не станет.

Юный Эрдман нервно сглотнул и заторможено кивнул. В его глазах были страх и беспокойство. Чего он боится, если она так его любит? Вон, клянётся сделать всё, чтобы его жизнь была счастливой.

— Не сомневайся в её любви к тебе, — холодно сказал Калистен, чтобы направить мысли сына в правильное русло. — Она ради тебя с того света вернётся, так что выбрось все свои страхи.

Лейф поджал губы, посмотрел озлобленным воробушком, тихо попыхтел.

— Тогда и вы, отец, выбросите свои страхи, — в тон ему ответил сын. — Мама любит вас тоже.

И этих слов сына было достаточно, чтобы последний барьер надломился в нём.

Что-то неуловимо менялось, Альфидия чувствовала это, будто сам воздух в поместье Эрдманов стал другим.

Они с Калистеном всё ещё… всё ещё толком не поговорили, но он больше не смотрел на неё угрюмо, не избегал разговоров с ней, их завтраки, их спасительные завтраки стали прежними. Эрдман радовалась в глубине души как маленькая девочка, что граф ввёл их в естественный порядок вещей, она с утра могла видеть их обоих и набираться сил на весь день.

Ведь они вновь разговаривали, обсуждали свои дела и главные вопросы. Да, разговор был слегка натянут, но говорили все и отвечали все, без косых взглядов, без резких тонов. Спокойной разговор, почти по деловому, но для графини это выглядело как по домашнему. И это приносило невероятное облегчение.

Альфидия коснулась рукой груди. Там всё ещё были сожаление и пустота. Её накрывшая боль, которую она переживала три дня безвылазно из кровати, а потом ещё призраком с неделю ходила по поместью, начала отступать. Тогда её мужчины тихо ходили вокруг неё, интересуясь, что ей нужно, Лейф чуть ли не поселился в комнате отца и они переглядывались какими-то сложными взглядами.

Графини было невероятно приятно, что отец и сын стали разговаривать, скупо и только по делу, но они странным образом легко понимали друг друга.

Альфидия думала, что она так быстро стала приходить в себя от того, что они были рядом, присутствовали в её жизни: разговорами, прикосновениями, незримой заботой. И она так легко приняла это, не как изголодавшийся зверь по ласке, не жадная до доброты, а как что-то, что она имела право получить. Это странное незнакомое чувство в груди поселилось совсем недавно, всё ещё ощущалось немного непривычным, но уже стало частью её.

Графиня потрогала лепестки завядших цветов. Ещё неделю назад она подумала бы, что с этими цветами к ней завяли чувства Калистена. Сейчас же она воспринимала это так, что цветы впитали горечь и боль этого особняка, забрали её боль.

В дверь постучали и после разрешения, курчавая голова Лейфа заглянула в комнату. Последнее два дня его кудряшки стали виться ещё сильнее.

— Мам, — он всё ещё запинался на этом слове, но говорил уже уверенно. Пасынок стал звать её матерью с того дня, как она узнала, что не будет иметь детей. Тогда это отозвалось чем-то болезненным, колющим, но сейчас это слово было объятием и заботой.

— Да, Лейф, — улыбнулась Альфидия, отходя от цветов, что рука ещё не поднялась выкинуть. Это подарок Калистена. У неё больше нет его подарков. А будут ли ещё?

Мальчик вошёл, прокашлялся в кулак и подошёл с листом, протягивая, Альфидия заметила, как слегка порозовели его щёки. Её мальчик учился справляться со своим смущением, он будто бы резким толчком стал решительнее и твёрже и графиня не могла понять, что именно послужило его резкой перемене, ведь в тот момент оплакивала своё горе.

Она просмотрела табель оценок. Новые преподаватели у него не так давно и для оценок по семестру тоже рановато, но видимо Лейф хотел ей продемонстрировать свои оценки и усердную роботу.

Он так охотно стал делиться с ней многими вещами, что поначалу Альфидия растерялась, не зная, как правильно показать ему, что ей приятно и важно, что пасынок говорит с ней о многом, что сам подходит с разговорами, просьбами и советами.

— Это замечательно, Лейф, ты такой старательный, из тебя вырастет лучший граф Эрдман, — она подошла и обняла его.

Пасынок дрогнул, но обнял её в ответ.

— Мам, я буду хорошим сыном, — пообещал он, — ты будешь мной гордиться!

— Я уже, Лейф, — Альфидия нежно погладила мальчика по щек. — Ты сильно возмужал, скоро ты станешь юношей и будешь заниматься с отцом.

Графиня надеялась, что при их общих занятиях их отношения станут лучше. Она хотела, чтобы их отношения были хорошими.

Лейф сморщился при упоминании родителя, но лишь кивнул.

— Не хочешь прогуляться на улице? Снег лежит ровно, так красиво, да и тепло, — предложил Эрдман.

Альфидия бросила взгляд в окно и согласилась. Свежий воздух ей необходим.

Они потратили полчаса на прогулку, Лейф уже уверенно рассказывал про учителей, что нового выучил, задавал ей какие-то незначительные вопросы и Альфидия расслабилась, почувствовала себя счастливее.

Да, своих девочек она никогда не знала, ни разу не держала на руках и отпустила из сердце, вместо запрятанного колючего кома боли впервые ощущая там пустоту. Просто пустоту. Туда можно возвращаться мыслями и не тонуть в горечи потери, просто чувствовать грусть.

Но у неё есть Лейф, есть её мальчик и Альфидия поняла, что действительно любит его, как сына. Графиня не думала, что будет испытывать к нему такие чувства, она просто хотела жить для него в благодарность, чтобы сделать его жизнь счастливой, чтобы он не знал горя. Но в этом стремлении, из их общения, из его отзывчивости, заботы и внимания, Альфидия поняла, что действительно любит его.

Она не женщина, у которой не может быть своих детей. Она женщина, у которой есть такой замечательный сын. Сын, который простил ей подлость и единственный вернулся за ней, хотел подарить тихую старость и сытую смерть. Альфидия надеялась, что тот Лейф, у которого она умерла на руках, тоже обрёл счастливую жизнь, ведь он подарил ей эту.

Жаль, что с Калистеном не будет общих детей, действительно жаль и ещё болью колет от этого, но у них есть он, их Лейф.

Наследник проводил её до холла и умчался, так как у него начинались занятия. Альфидии нравилось, что Лейф такой старательный и ответственный ребёнок. Она сама направилась в свой кабинет, решив заняться делами, поднимаясь по лестнице.

Альфидия уже поднялась на второй этаж, как от женского окрика, всё внутри сжалось:

— Фида!

Графиня так и замерла, позабыв как дышать. За эти дни она начала обретать душевный покой и вот, он вновь пошатнулся. Эрдман медленно обернулась через плечо, заслышав позади спешный стук каблучков.