Я подошел к нему вплотную. Он был ниже меня на голову. От него пахло дешевым мылом и старой пылью, но сквозь этот запах пробивалось что-то еще. Едва уловимый аромат. Что-то травяное, сладковатое, как сушеная мята.

Странно. Обычно от мужчин пахнет потом и табаком. Я перевел взгляд на его грудь. Она была плоской, но рубаха натянулась странно, словно под ней было что-то жесткое. Бинты? Ранен?

— Что у тебя там? — я ткнул пальцем в сторону его ключицы.

Лин И отшатнулся, прижав руки к груди, словно защищаясь. В его глазах мелькнула паника.

— Старая рана, Мастер! — выпалил он слишком быстро. — Упал с дерева в детстве. Ребра... они срослись неправильно. Я бинтую их, чтобы не болели от работы.

Ложь. Я слышал фальшь в его голосе так же ясно, как слышу трещину в фарфоре. Но какая мне разница? Если он калека, это его проблемы. Главное, чтобы руки работали.

— Руки, — потребовал я.

Он протянул ладони. Я взял его за запястье. Кость тонкая, хрупкая. Кожа на тыльной стороне ладони нежная, несмотря на грязь и мозоли на подушечках. Пульс бился быстро, как у пойманной птицы.

Эти руки не держали топор дровосека. Они не таскали камни. Это были руки ремесленника, может быть, резчика печатей или переписчика.

— Слабые, — вынес я вердикт, отпуская его руку с легким пренебрежением. — Ты не сможешь держать балку крыши. Ты не сможешь работать с дубом. Ты бесполезен для грубой работы.

Лин И опустил голову, его плечи поникли. Я видел, как надежда умирает в нем. Это доставило мне странное, горькое удовлетворение. Лучше сломать его сейчас, чем он подведет меня в ответственный момент.

— Уходи, — сказал я, отворачиваясь. — Шэнь даст тебе мешок риса на дорогу.

— Нет.

Слово прозвучало тихо, но твердо. Я медленно повернулся.

— Что?

Лин И стоял прямо. Его лицо побледнело еще сильнее, но в глазах горел огонь отчаяния.

— Я не уйду. Я не могу держать балку крыши, но я могу рассчитать её нагрузку. Я не могу работать с дубом силой, но я знаю, как его уговорить. Вы ищете не быка, Мастер Хань. Быков полно на рынке. Вы ищете руки, которые могут чувствовать то, что чувствуете вы. — Он шагнул к верстаку, схватил долото и кусок ненужной сосновой доски. — Смотрите!

Прежде чем я успел остановить его, он ударил долотом по дереву. Одним движением. Плавным, резким и невероятно точным. Стружка взвилась в воздух, закручиваясь в идеальную спираль. Тонкая, почти прозрачная. Он сделал еще движение. И еще.

За три удара сердца он вырезал на доске иероглиф "Небо". Линии были чистыми, глубокими и уверенными. Без разметки и без черновика.

Он положил долото и посмотрел на меня. Дыхание его было тяжелым. Я смотрел на иероглиф. Угол наклона штриха был идеален. Нажим — безупречен. В этом мальчишке жила искра. Крошечная, заваленная мусором земной жизни, но искра истинного таланта. Таланта, который дается не обучением, а рождением. То, что мы, бессмертные, называем "Даром Небес". Было бы преступлением выгнать его. И было бы скучно.

— Ты останешься, — произнес я наконец.

Лин И выдохнул, и его колени подогнулись. Он оперся о верстак, чтобы не упасть.

— Но не думай, что ты стал учеником, — мой голос снова стал ледяным. — Ты — слуга. Чернорабочий. Ты будешь мести стружку, точить инструменты, варить клей и таскать воду. Ты будешь спать в чулане и есть объедки. И если я увижу, что ты халтуришь — вылетишь за ворота быстрее, чем успеешь моргнуть.

— Спасибо, Мастер! — он снова поклонился, и в его голосе звенела неподдельная радость. Глупец. Он благодарил меня за рабство.

— А теперь вернись к балке, — я указал на черное бревно. — У тебя осталось два с половиной дня. И помни: я хочу видеть в ней свое отражение. Не мутное пятно, а каждую ресницу.

Я развернулся и пошел прочь, к своему чертежному столу.

Весь день я чувствовал его присутствие спиной.

Обычно я работаю в одиночестве. Присутствие людей раздражает меня. Их ауры мутные, их мысли громкие и бессвязные. Но присутствие Лин И было... терпимым.

Он был тихим. Не вздыхал, не шаркал ногами, не бормотал под нос песни, как это делали предыдущие работники. Он словно растворился в работе. Только ритмичное шурх-шурх напоминало о том, что я не один. Это успокаивало. Словно в мастерской завелся домовой дух.

Я работал над чертежами Павильона Тысячи Осеней. Императорский заказ. Проклятый проект. Развернул свиток. Чертеж был сложным. Павильон должен стоять на острове посреди искусственного озера. Император хотел, чтобы здание "парило" над водой, как цветок лотоса. Никаких массивных свай, никаких видимых опор.

Архитекторы Гильдии отказались, сказав, что это невозможно. Что крыша обрушится под собственной тяжестью, если не поставить лес колонн. Дураки. Они мыслят камнем, а не деревом.

Я знал, как это сделать. Система консолей доугун. Сложное переплетение кронштейнов, которые передают нагрузку от широкой крыши на центральный стержень. Это как дерево: один ствол держит огромную крону.

Но проблема была в материале. Мне нужны были балки особой длины и гибкости. И мне нужны были люди, способные собрать этот конструктор с точностью до миллиметра.

Посмотрел на свои руки. Я могу сделать многое. Но я не могу быть везде одновременно. Мне нужны помощники. Но где их взять? В Гильдии сидят жирные бюрократы и бездарности, купившие свои звания за взятки.

Я поднял взгляд и посмотрел на Лин И. Он все еще тер балку. Прошло уже шесть часов. Он не останавливался даже попить. Его лицо блестело от пота, прядь волос прилипла к лбу. Рукава рубахи потемнели от влаги. Упорный.

Внезапно дверь мастерской распахнулась. Внутрь ворвался порыв ветра и шум. На пороге стоял человек в пышных одеждах чиновника. Сиреневый шелк, шапка с нефритовым шариком, веер в руке, несмотря на прохладу. Лицо холеное, с тоненькими усиками. Это был Ли Вэй, секретарь из Министерства Работ. Один из тех навозных жуков, что крутятся вокруг дворца.

— Мастер Хань! — пропел он елейным голосом, входя в мастерскую и морщась от запаха опилок. — Надеюсь, я не помешал вашему... творческому уединению?

— Помешал. Вы стоите на сквозняке. Закройте дверь. — Я не встал и продолжал чертить линию тушью.

— О, какой характер. — Ли Вэй хихикнул, но дверь закрыл. — Именно за это вас и ценят, Мастер. Гений имеет право на странности. Я пришел узнать, как продвигается работа над чертежами? Его Величество интересуется. Срок подачи — через неделю.

— Чертежи готовы, — ответил я, не глядя на него. — Я жду материалы. Где мой кедр из провинции Юньнань? Где железное дерево?

Ли Вэй вздохнул, картинно обмахиваясь веером.

— Ах, Мастер Хань. С материалами... небольшая заминка. Вы же знаете, дожди размыли дороги. А Гильдия Плотников... скажем так, они выразили сомнение в правильности выделения столь ценной древесины для проекта, который они считают... авантюрой.

Я медленно отложил кисть. Капля туши упала на бумагу, расплываясь черной кляксой.

— Сомнение? — я поднял глаза на чиновника. — Они хотят сказать, что Императорский заказ — это авантюра?

— Ну что вы, что вы! — замахал руками Ли Вэй. — Но глава Гильдии, почтенный мастер Чжао, считает, что ваша конструкция неустойчива. Он предлагает... пересмотреть проект. Добавить колонны и упростить крышу.

— Чжао — идиот, который не может отличить сосну от ели, — отрезал я. — Если я добавлю колонны, это будет не Павильон Тысячи Осеней, а сарай для скота. Передайте Чжао, чтобы он занимался своими табуретками.

— Хань Шуо! — голос Ли Вэя стал жестким. — Не забывайте, с кем вы говорите. И не забывайте свое положение. Вы здесь на птичьих правах. Если вы провалите этот заказ, Император не просто выгонит вас. Вас казнят и никто не заплачет.

В мастерской повисла тишина. Только шших-шших в углу. Лин И продолжал работать, словно его здесь не было, но я видел, как напряглась его спина. Он слушал.

— Я не провалю заказ, — сказал я тихо. — Если мне не будут мешать крысы. Дайте мне дерево, Ли Вэй. Или я напишу доклад Императору о том, кто именно саботирует строительство.