Бледное, холодное солнце Таврики едва пробилось сквозь узкое слюдяное окно, когда Спартак и Адобогиона вновь слились в едином порыве. На этот раз в их страсти не было вчерашнего отчаянного надрыва; движения стали более глубокими, тягучими и нежными, словно они заново изучали тела друг друга при свете дня.

Когда все закончилось, они долго лежали в тишине. Адобогиона устроила голову на широкой, исполосованной шрамами груди фракийца, слушая мерный стук его сердца. Спартак рассеянно пропускал сквозь пальцы тяжелые медные пряди ее волос. В воздухе витал запах пота, смятой шерсти и близости, но холодный рассудок уже требовал вернуться к жестокой реальности.

— Нам нужно решить, что делать дальше, — нарушил молчание Спартак. — Римляне в порту меняют все.

Адобогиона приподнялась на локте, и в ее зеленых глазах мелькнул озорной, почти безумный огонек.

— Я придумала, — заявила она с уверенностью полководца. — Мы не станем красться по теням. Мы просто открыто подойдем к царскому дворцу с парадного входа и постучим в дверь.

Спартак нахмурился, его рука замерла в ее волосах.

— Можно, конечно, и так, — с явным сомнением протянул он. — У меня есть печать Эвпатора и его верительные грамоты. Но если Младший и в самом деле задумал мятеж против отца, он просто плюнет на все эти регалии, а нас швырнет в подвал на съедение крысам. Для него посланники Амасии сейчас — первые враги.

Принцесса звонко рассмеялась и легонько ударила его кулаком в грудь.

— Глупый фракиец, ты ничего не понял. План в другом. Мы спрячем печать Эвпатора подальше. Я снова сыграю роль официального посла тетрарха Галатии, а ты будешь играть роль моего личного телохранителя. Ну да, наше «посольство» будет выглядеть куда скромнее, чем то, что пришло к его отцу, но я знаю, как это объяснить. Я скажу, что прибыла инкогнито по секретному поручению Дейотара.

Спартак сел на кровати, сбросив одеяло.

— Адобогиона, это слишком рискованно. Если он… — Спартак споткнулся на полуслове, встретив ее ироничный, насмешливый взгляд. Он вдруг осознал, кому он это говорит.

Принцесса громко фыркнула.

— Вот именно. Слово «риск» меня не остановит, и ты это знаешь. Иди сюда. Слушай внимательно…

Она притянула его к себе и начала жарко, быстро шептать ему на ухо детали своего замысла. Спартак слушал, его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине души он не мог не восхититься коварством этой девчонки, в чьих жилах текла кровь кельтских королей.

— Это безумие, — наконец неохотно признал он, отстраняясь. — Но, пожалуй, это стоит попробовать. Наверняка есть и другие, более безопасные пути пробраться во дворец, но у нас нет времени их искать. Нужно торопиться, пока эти римские стервятники не взяли здесь под контроль каждую мышиную нору.

Ближе к вечеру, когда сумерки окрасили воды Боспора Киммерийского в цвет темного пурпура, Спартак и Адобогиона действительно подошли к массивным бронзовым воротам царского Акрополя. Они облачились в самые роскошные одежды, что у них были; Спартак надел свою сверкающую галатскую кольчугу, но сверху оба накинули простые, потертые дорожные плащи с глубокими капюшонами, скрывающими лица.

Стража у ворот — суровые боспорцы в чешуйчатых доспехах — скрестили копья, преграждая им путь.

Адобогиона откинула капюшон. В свете факелов блеснуло золото ее украшений и лед в зеленых глазах.

— Передайте вашему господину, — надменно, по-царски чеканя каждое слово, приказала она, — что его желает видеть посланница Дейотара, тетрарха Галатии и царя толистобогиев. И скажите, что дело не терпит отлагательств.

Начальник караула смерил их подозрительным взглядом, но порода и властный тон принцессы сделали свое дело. Он коротко кивнул и скрылся за воротами. Прошло не больше четверти часа, прежде чем офицер вернулся.

— Господин примет вас, — сухо сказал он. Ворота со скрежетом распахнулись.

Их повели внутрь. Дворец Спартокидов поражал своей тяжеловесной, суровой роскошью: огромные скифские ковры на полах, позолоченные колонны, стены, увешанные трофейным оружием сарматов и меотов. Миновав череду коридоров, они оказались перед высокими дверями малого пиршественного зала.

— Телохранитель останется здесь, — отрезал офицер, указав на Спартака.

Спартак бросил быстрый взгляд на Адобогиону. Та едва заметно кивнула. Фракиец скрестил руки на груди, тяжело опершись о стену рядом с десятком местных гвардейцев, и приготовился ждать.

Адобогиона расправила плечи и шагнула за резные двери.

В зале, освещенном десятками восковых свечей, находились лишь двое мужчин.

Один из них, возлежавший на шелковом клине во главе уставленного яствами стола, был, несомненно, Митридатом Младшим. Ему было около двадцати пяти. В его чертах легко угадывалась молодая версия великого Эвпатора, но на этом сходство заканчивалось. Если отец даже в царских чертогах выглядел как опасный горный хищник, то сын представлял собой карикатуру на изнеженного восточного сатрапа. В воздухе стоял удушливый запах розового масла и мускуса. Принц был напудрен, его глаза густо подведены сурьмой, а волосы завиты в идеальные, блестящие от масла кольца. Он утопал в многослойных парчовых одеждах, а украшений на нем было больше, чем на столичной гетере: массивные золотые серьги, тяжелые цепи и перстни с драгоценными камнями буквально на каждом пальце.

Но второй мужчина в зале был зверем совершенно иной, пугающе знакомой породы.

Это был римский офицер лет тридцати. Подтянутый, чисто выбритый, с коротким ежиком светлых волос и холодными, прозрачными, как лед, глазами. Под его белоснежной патрицианской туникой угадывалась литая мышечная броня. Он держался с той небрежной, высокомерной расслабленностью, которая присуща лишь хозяевам мира.

— Добро пожаловать! — воскликнул Митридат Младший капризным, высоким голосом, всплеснув унизанными кольцами руками. — Какая радость! Что привело прекрасную сестру могучего Дейотара в мои холодные северные края?

Адобогиона почтительно склонила голову, приветствуя принца, а затем красноречиво, с показным сомнением, скосила глаза на римлянина.

— О, не обращай внимания, позволь представить! — тут же засуетился Младший, садясь на ложе. — Это мой дорогой друг, легат Клавдий Глабр.

Римлянин поднялся с кресла с хищной, кошачьей грацией. Он приблизился к Адобогионе и, вместо варварских поклонов, учтиво взял ее за руку, едва коснувшись губами воздуха над ее пальцами — изысканный столичный жест.

— Когда сенат поручил мне посетить Пантикапей, я счел это изгнанием на край света, — произнес Глабр на безупречном греческом. Его голос был гладким, но под этой гладкостью чувствовалась сталь. — Но теперь я вижу, что был неправ. Даже на самых диких окраинах Ойкумены могут расцветать столь редкие и прекрасные цветы.

Адобогиона одарила его вежливой, прохладной улыбкой и перевела взгляд на принца.

— Легат Глабр — мой истинный друг, — добавил Митридат Младший, жестом предлагая принцессе место за столом. — У меня нет от него никаких секретов. Можешь говорить смело.

— Хорошо. Тогда я буду говорить прямо, — Адобогиона опустилась на подушки, расправляя складки платья. — До моего брата, Дейотара, который, как всем известно, является верным другом и союзником римского народа, дошли тревожные слухи. Говорят, ты намерен порвать со своим отцом, Эвпатором. А у наших купцов есть огромные торговые интересы на Боспоре. Зерно, лес, рабы. Моему брату жизненно важно знать, кого мы найдем здесь, на севере. Друга… или нет?

Митридат Младший самодовольно рассмеялся, блеснув подведенными глазами.

— Разумеется, друга! Передай Дейотару, что его кораблям здесь всегда будут рады. С тиранией моего безумного отца покончено! Боспор теперь свободен. А мои благородные римские друзья находятся здесь именно для того, чтобы поддержать меня в моих законных правах.

Он поднял кубок, салютуя Глабру. Легат ответил легкой, покровительственной улыбкой, в которой Адобогиона ясно прочитала абсолютное презрение к этой напудренной марионетке.