— Мне ли не знать вероломства сената, — с горькой досадой отозвался Дейотар, опускаясь на место. Хмель слетел с него. — И что ты предлагаешь мне сделать? Поднять восстание? Броситься в безнадежный бой и героически погибнуть вместе со всем моим народом, оставив после себя лишь пепелища да курганы?

— Лучше умереть стоя, чем жить на коленях! — снова непреклонно вмешалась Адобогиона, вскинув подбородок.

Дейотар устало, как от назойливой мухи, отмахнулся от сестры.

— Опять эти громкие слова из героических поэм. Реальность пахнет дерьмом и кровью, а не лаврами. И чем твой Митридат лучше римлян? — обратился царь к Спартаку. — Такой же жадный хищник. Половина Азии уже стонет от его поборов и паранойи.

— Митридат считает себя новым Александром Великим, — спокойно произнес Спартак, отодвигая пустую тарелку. — Он называет себя богом во плоти, спасителем Востока. Но мы оба знаем, Дейотар, что он — простой смертный из плоти и крови. И знаешь, что случится через пять минут после того, как его сердце остановится или кто-то поднесет ему чашу с правильным ядом?

— Что? — почти хором, с одинаковым любопытством спросили брат и сестра.

— Его империя рассыплется в прах. Исчезнет, как утренний туман, — ответил Спартак. — Понтийское царство держится на одном-единственном человеке — на самом Эвпаторе. У него нет ни единого достойного наследника, только свора интриганов, которые перережут друг друга на его могиле. Он и вправду новый Александр: такой же пылкий, необузданный, только более жестокий и коварный. Но Республика римлян… это нечто иное. Это многоголовая гидра. Смерть одного вождя, диктатора или полководца не может погубить ее. Отрубишь голову — вырастут три новые.

Дейотар насмешливо прищурился, подпирая щеку кулаком.

— И тем не менее, ты надеешься погубить ее? Эту гидру?

— Да, — просто сказал Спартак, и в этом коротком слове было столько первобытной силы, что в зале словно стало холоднее. — Так же, как Александр погубил непобедимую Персию. Это будет невероятно сложно. Это потребует рек крови. Но это можно сделать. Я видел римского титана изнутри. Я знаю, как бьется его сердце и где его слабые места. И, может быть, именно я сыграю роль Александра в этой войне. Почему бы и нет? В конце концов, кому как не мне. Я ведь его прямой потомок.

Адобогиона распахнула свои зеленые глаза так широко, что стала похожа на сову.

— Ты… потомок Александра Македонского?! — выдохнула она недоверчиво, но с явным восторгом. — В самом деле?

Дейотар запрокинул голову и расхохотался — громко, раскатисто, хлопая ладонью по столу.

— О, боги! Не успел этот бродяга появиться на пороге, а уже морочит голову моей младшей сестренке! Не слушай его, Адобогиона. Это болезнь всех царей и принцев в здешних краях. Каждый второй вождь, у которого есть хотя бы тысяча всадников, называет себя потомком Александра. Это такой древний, красивый дипломатический обычай, чтобы оправдать свои права на трон. Все, кроме нас, галатов. Нам это не к лицу — наши деды пришли рубить головы в Азию через пятьдесят лет после того, как Македонец испустил дух в Вавилоне!

Спартак позволил себе легкую, чуть снисходительную улыбку.

— Ты прав, Дейотар. Древний и очень удобный обычай. Но в моем случае… это чистая правда.

Адобогиона, совершенно заинтригованная, подалась вперед, подперев подбородок кулаком, и ее декольте опасно натянулось.

— Расскажи, — потребовала она тоном, не терпящим возражений.

Спартак вздохнул, мысленно возвращаясь к заснеженным вершинам своей родины.

— Александру было тогда совсем мало лет, едва исполнилось шестнадцать. Его отец, царь Филипп, оставил его регентом в Македонии, а сам ушел на юг. И тогда против македонской власти восстали мои предки — фракийское племя медов. Юный Александр собрал армию и отправился в свой первый карательный поход. Это была его первая война. Первая кровь. Он разбил медов, сжег их столицу и основал на ее месте свой первый город — Александрополь. И, как гласят наши предания, именно в этом походе у него была первая в его жизни женщина. Знатнорожденная пленница. Фракийская принцесса из царского дома медов. Из моей династии.

Дейотар снова захохотал, на этот раз еще более цинично и добродушно.

— То есть твоя прапрапрабабка проиграла войну, потеряла столицу, а потом еще и ноги перед сопляком-завоевателем раздвинула! — сквозь слезы смеха выдавил галат. — Воистину, великая история! Было бы чем гордиться, брат!

Спартак не обиделся. Он пожал широкими плечами, и в его темных глазах мелькнули озорные искры.

— Можно посмотреть на это и так. А можно гордиться прапрапрадедом, который выиграл свою первую войну и попутно завоевал любовь первой красавицы Севера. Как посмотреть.

Смех Дейотара постепенно утих. Он вытер выступившие слезы и, тяжело опершись обеими руками о стол, посмотрел на Спартака уже без тени улыбки. Глаза царя стали жесткими и расчетливыми.

— Ладно. Оставим древние сказки бардам. Куда интереснее то, что случится завтра. Ответь мне честно, фракиец. Если Митридат все же поддержит тебя и даст войска… ты поведешь их на римлян? На Запад? То есть… прямо через мои земли?

Повисла тишина, тяжелая и натянутая. От ответа зависело, останутся ли они друзьями или станут врагами прямо здесь и сейчас.

— Нет, — твердо ответил Спартак, выдерживая взгляд Дейотара. — Этого я постараюсь избежать любой ценой. И не только ради нашей старой дружбы и твоей безопасности. А еще и потому, что именно этого римские полководцы будут ждать. Они выстроят легионы на этой дороге и встретят меня во всеоружии. Я не доставлю им такого удовольствия. В Рим ведут и другие пути. Куда более неожиданные.

Дейотар некоторое время молчал, пристально и испытующе вглядываясь в лицо Спартака, пытаясь найти там ложь. Не найдя, царь шумно выдохнул и резко хлопнул в ладоши, подводя черту под разговором.

— Ладно. Время позднее, а пиво ударило в голову. Сестра, — он кивнул Адобогионе, — проводи нашего гостя в его покои. Пусть отдыхает. Завтра будет новый день, и завтра на свежую голову мы придумаем такое решение, которое устроит нас всех.

Утро в Гордионе выдалось обжигающе холодным. Горный ветер, проникающий сквозь узкие бойницы цитадели, выдувал из дворцовых коридоров тяжелые запахи вчерашнего пиршества — перегоревшего жира, пролитого пива и дыма.

Спартак, чьи привычки к раннему подъему не смог искоренить ни римский плен, ни вифинский декаданс, неспешно шагал к главному залу на завтрак. Еще на подходе, за поворотом темной каменной галереи, он уловил звенящие под сводами голоса. Голоса были полны ярости. Брат и сестра сцепились не на шутку; звонкий, хлесткий, как удар пращи, голос Адобогионы тонул в раскатистом, зверином рыке Дейотара. Кельтская кровь давала о себе знать — в этом семействе дипломатию явно предпочитали оставлять для чужаков.

Спартак толкнул массивные, окованные бронзой двери. В ту же секунду крики оборвались.

Пиршественный зал, залитый бледным утренним светом, казался полем брани после жестокой сечи, хотя оружие никто не доставал. Дейотар стоял у дальнего конца длинного дубового стола, уперев могучие кулаки в столешницу. Его лицо раскраснелось от гнева, а рыжие усы грозно топорщились. Напротив, выпрямившись как струна, стояла Адобогиона. На ней было скромное, но поразительно элегантное дорожное платье из плотной шерсти, а непокорные волосы были туго заплетены в сложную косу. Она тяжело дышала, ее грудь вздымалась, а раскосые зеленые глаза метали настоящие молнии.

Повисла звенящая, неловкая тишина. Они оба уставились на вошедшего фракийца, словно два леопарда, которых отвлекли от схватки за добычу.

Спартак замер на пороге, сложив руки на груди, и осторожно, ровным голосом произнес:

— Кажется, я не вовремя. Я могу пройтись по двору и вернуться попозже, пока вы… не закончите.

Дейотар шумно, со свистом выдохнул сквозь стиснутые зубы и потер широкой ладонью лицо, прогоняя остатки гнева.