Увидев спешившегося гостя, царь расплылся в широкой, искренней улыбке, обнажив крепкие белые зубы. Он сбежал по ступеням, игнорируя дворцовый этикет, и сгреб Спартака в медвежьи объятия, радостно хлопнув его по спине так, что у любого другого перехватило бы дыхание.

— Клянусь всеми богами Олимпа и духами дубрав! — прогремел Дейотар, отстраняясь и радостно оглядывая фракийца. — Спартак! Сто лет тебя не видел, брат! Каким темным ветром занесло фракийского волка в мои горы?

Спартак открыл было рот, чтобы ответить, но его слова потонули в оглушительном грохоте. На вымощенную камнем площадь перед дворцом, взметая тучи пыли и высекая искры из-под копыт, на огромной скорости ворвалась боевая колесница. Это была тяжелая, устрашающая машина — гибрид кельтской маневренности и восточной мощи, с длинными железными косами на осях колес. Пара взмыленных лошадей с храпом затормозила, едва не врезавшись в колоннаду.

Возница ловко намотал поводья на поручень и легким, пружинящим прыжком спрыгнул на землю. Спартак с удивлением понял, что это девушка. Ей было не больше девятнадцати. Ее коротко остриженные, растрепанные ветром волосы горели медью в лучах заходящего солнца. Как и ее брат, она была живым воплощением галатского феномена: греческая правильность и тонкость черт лица сочеталась с дерзкой, почти дикой свободой движений. На ней была короткая кожаная туника, открывающая крепкие, загорелые ноги, а щеки и нос покрывала россыпь веснушек и дорожная пыль.

Дейотар рассмеялся, указывая на девушку:

— Помнишь мою младшую сестру, Адобогиону? Когда ты гостил у нас в прошлый раз, до этой проклятой войны с Римом, она еще пешком под стол ходила и таскала куски жареного вепря прямо с вертела!

Адобогиона сдула упавшую на лоб рыжую прядь и, уперев руки в бока, бросила на царя дерзкий взгляд зеленых, по-кошачьи раскосых глаз.

— Я и сейчас могу стянуть мясо с твоего стола, брат, пока ты будешь произносить свои длинные, занудные греческие тосты, — звонко парировала она.

Затем ее взгляд переметнулся на Спартака. Улыбка на губах девушки слегка угасла, сменившись цепким, изучающим интересом. Она не стесняясь, в открытую скользнула взглядом по его широким плечам, покрытому шрамами и пылью лицу, задержалась на темных, глубоких глазах. В ее взгляде не было девичьей робости — она смотрела на него как воин оценивает воина, но с едва уловимой, обжигающей женской искрой.

Спартак, человек, который без содрогания смотрел в глаза смерти, римским легионам и безумию фракийских берсерков, внезапно почувствовал, как под этим пронзительным зеленоглазым взглядом по его телу прокатилась горячая, смущающая волна. Он неловко переступил с ноги на ногу, словно мальчишка, впервые оказавшийся в женских покоях, и слегка отвел взгляд.

Дейотар, заметив эту немую сцену, довольно усмехнулся в усы.

— Адобогиона! — властно, но с теплотой прикрикнул царь. — Хватит смущать нашего гостя своими дикими манерами. Проводи Спартака в покои, пусть рабы принесут ему горячей воды, чистое масло и лучшие одежды. Да и тебе не мешало бы отскрести от себя конский пот и грязь, если не хочешь, чтобы за столом от тебя несло конюшней! А как закончите — все в пиршественный зал. Сегодня мы пьем за возвращение старых друзей!

Пиршественный зал гордионского дворца освещался ревущим пламенем, бившимся в исполинских железных жаровнях. В отличие от утонченных эллинистических застолий с их ленивым возлежанием на шелковых подушках, здесь, в сердце Галатии, пировали по древнему обычаю предков — сидя за массивными дубовыми столами, сколоченными на века. На тяжелых серебряных блюдах, явно захваченных в давних набегах, дымились истекающие соком куски зажаренного целиком вепря, горы овечьего сыра с травами и ячменные лепешки. Кубки наполняли не только терпким фракийским вином, но и густым, темным кельтским пивом, от которого по жилам разливался тяжелый жар.

Адобогиона сидела напротив Спартака. От пыльной девчонки-возницы не осталось и следа. Ее непокорные рыжие волосы были уложены в сложную, элегантную прическу, скрепленную золотыми шпильками, хотя пара медных прядей все равно своенравно выбилась на висках. На ней было закрытое платье из тонкой, дорогой шерсти глубокого зеленого цвета, перехваченное под грудью витым поясом. Наряд был скромным, лишенным восточной избыточности, но он идеально подчеркивал ее высокую грудь и гибкую осанку хищницы. Искоса, поверх края своего кубка, принцесса то и дело бросала на Спартака обжигающие, изучающие взгляды. Фракиец чувствовал это кожей. В любой другой ситуации он бы ответил на этот зов, но здесь, за столом старого друга и царя, он предпочитал хранить каменно-непроницаемое выражение лица, старательно игнорируя внимание девушки и отдавая должное мясу.

Когда первые тосты за встречу, богов и духов дубрав отгремели, а слуги незаметно растворились в тенях, разговор предсказуемо свернул на узкую и опасную тропу политики.

Дейотар отрезал кусок вепря своим охотничьим ножом и, не глядя на гостя, бросил как бы между прочим:

— До наших гор долетали смутные слухи о твоих приключениях на Западе, Спартак. Говорят, боги отвернулись от фракийских царевичей.

Спартак перестал жевать. Он отпил глоток вина, смывая вкус мяса, и неохотно кивнул, глядя в пляшущее пламя жаровни.

— Боги здесь ни при чем. Это люди перерезали глотки друг другу. Да, я чудом ушел живым.

— И что теперь? — прищурился галатский царь. — Куда держит путь одинокий волк? На восток? К Митридату?

Спартак поднял глаза на старого друга и произнес те же слова, что уже говорил Никомеду:

— Митридат охотно принимает при своем дворе врагов Рима. И сейчас Понтийский владыка — единственный в этой части мира, кто обладает силой, способной мне помочь.

Дейотар криво усмехнулся в свои длинные усы. В этой усмешке было трудно разобрать, шутит он или всерьез задет за живое.

— А у меня, значит, помощи просить не хочешь?

— И правильно делает! — внезапно, словно искра из костра, взорвалась Адобогиона. Она звонко стукнула кубком о столешницу. — Плохой из тебя помощник против Рима, брат. Особенно сейчас, когда ты так старательно ищешь дружбы с сенатом и целуешь сандалии римским послам!

В зале повисла тяжелая, неловкая пауза, прерываемая лишь треском горящих поленьев. Лицо Дейотара потемнело. Он долго смотрел в огонь, его мощные пальцы с силой сжали рукоять ножа.

— Мы — маленькое царство, — наконец, медленно и глухо произнес царь. — Зажатое между двумя ненасытными монстрами. Рим надвигается с запада, железной поступью своих легионов. Митридат давит с востока, заливая земли кровью и ядом. Стоит им обоим чуть сильнее нажать — и мы превратимся в пыль. Как зерна меж двух тяжелых жерновов.

Спартак не торопился с ответом. Он слишком хорошо знал эту проклятую математику малых народов. Но Адобогиона, в чьей крови кипела гордость предков-завоевателей, не собиралась молчать.

— Правильно! — ядовито бросила принцесса. — Поэтому лучше заранее встать на колени и стать добровольным рабом у римского волка, надеясь, что он сожрет тебя последним!

Дейотар вскочил так резко, что опрокинул тяжелый стул.

— Что ты знаешь о рабстве, глупая девчонка?! — рявкнул он, и его голос ударил под своды зала, как гром. — Ты — принцесса в своей собственной стране! Ты живешь во дворце, жрешь с золота, говоришь на языке предков, молишься нашим богам и открыто носишь сталь на поясе! Нет, сестра, это не рабство. Это политика. Позорная, тяжелая, но это жизнь. А настоящее рабство… — Дейотар тяжело перевел дух и указал рукой на гостя. — Спроси у Спартака. Вот он видел настоящее рабство. Верно, старый друг?

Спартак медленно поднял взгляд. Его глаза потемнели, превратившись в два куска черного льда.

— Недолго. Но видел, — глухо ответил фракиец. Голос его звучал ровно, но в нем скрывалась угроза натянутой тетивы. — Беда в том, Дейотар, что не всякий, кто становится другом римлян, остается им навсегда. Я был союзником Рима. Я сражался за них. Мы спали в одной грязи и ели из одного котла. Они называли меня своим другом и братом по оружию. А потом предали при первой же возможности. Они сковали меня цепями и собирались бросить на арену, на потеху своей праздной толпе, чтобы я сдох на песке под их смех.