Когда Цезарь шел за рабами по длинным коридорам, он чувствовал, как напряжение, державшее его последние месяцы, начинает медленно отпускать. Он вошел в свои покои — просторную комнату с видом на залив, где ветерок шевелил легкие занавеси из тончайшего виссона. Он знал, что за этот «покой» придется платить, и, возможно, цена будет далека от политики. Но сейчас, глядя на то, как золотой диск солнца медленно опускается к горизонту, окрашивая воды Вифинии в цвет свежепролитой крови, будущий властелин Рима лишь плотно сжал губы. Его игра только начиналась.

Пиршественный зал дворца Никомеда утопал в густом, дурманящем аромате мирры, жареного мяса и тяжелых сирийских благовоний. Сотни масляных светильников, оправленных в кованую бронзу, отбрасывали на стены дрожащие золотые блики, заставляя оживать фрески с изображением вакхических оргий. Гости возлежали на широких ложах из ливанского кедра, инкрустированных слоновой костью и перламутром. Шелковые подушки, расшитые золотой нитью, принимали в свои объятия уставшие тела, а бесшумные рабы в набедренных повязках непрерывно наполняли серебряные кубки густым, темным вином с Хиоса, разбавленным снегом с горных вершин. Пиршество разворачивалось с той неспешной, избыточной роскошью, которая всегда предшествует упадку империй. На серебряных блюдах громоздились кулинарные шедевры: запеченные в меду дрозды, осетрина из Понта Эвксинского, щедро усыпанная шафраном, гигантские устрицы, привезенные в бочках с морской водой, и пирамиды сладких фиников, истекающих соком.

На заднем плане, в мерцающем полумраке, извивались сирийские танцовщицы. Их тела, блестящие от благовонных масел, были едва прикрыты прозрачным газом, а движения под гипнотический, тягучий ритм кифар и флейт напоминали брачный танец пустынных змей. Впрочем, на них мало кто обращал внимание — политика в этих краях всегда была более жгучей страстью, чем плоть. За столом собрался цвет вифинского двора: надменные стратеги в туниках, украшенных пурпурной каймой, льстивые министры с маслянистыми глазами и несколько иноземных послов. Место по правую руку от царя занимал Пелопид — многоопытный дипломат и доверенное лицо Митридата Понтийского. Это был сухой, жилистый старец с лицом, напоминающим смятый пергамент, и глазами умной, безжалостной рептилии.

— Мой повелитель, великий Митридат, царь Понта и Боспора, желает Вифинии лишь процветания, — елейным голосом вещал Пелопид, грациозно взмахнув рукой, унизанной перстнями. — Договор, заключенный в Дардане, священен. Тени прошлых войн рассеялись, о благородный Никомед. Понтийский лев насытился и ныне мирно дремлет в своих владениях. Вам нечего опасаться восточных границ. Мы смотрим на Вифинию не как на добычу, но как на драгоценного соседа, чье благополучие радует сердце Митридата.

Гай Юлий Цезарь, возлежавший на ложе чуть поодаль, медленно покрутил в пальцах хрустальный кубок. Римлянин успел сменить дорожную грязь на безупречно белую тунику из тончайшего египетского льна, а его волосы были умащены нардом, но расслабленность позы обманчиво скрывала хищную собранность.

— Понтийский лев дремлет, посол? — голос Цезаря прозвучал негромко, но обладал удивительным свойством перекрывать звон посуды и музыку. — Говорят, львы закрывают глаза только для того, чтобы не спугнуть подошедшую слишком близко газель. И как долго продлится этот сон, если Рим вдруг отвернется?

Пелопид перевел взгляд на молодого римлянина. Улыбка дипломата стала еще слаще, хотя в уголках губ проступила ядовитая складка.

— Ах, благородный Цезарь. Рим никогда не отворачивается, он лишь иногда… закрывает глаза на своих собственных сыновей. Ваш диктатор, Луций Корнелий Сулла, кажется, сейчас слишком занят наведением порядка в собственном доме, чтобы беспокоиться о газелях Азии. К слову, я слышал, климат в Италии стал весьма губителен для тех, чья родословная связана с Гаем Марием? Говорят, вы покинули Вечный Город с большой поспешностью. Обидно, должно быть, потерять жреческий сан и имущество, оказавшись гостем на чужом пиру.

В зале повисла напряженная тишина. Министры замерли с кусками мяса у ртов, танцовщицы сбились с ритма. Это был открытый укол, проверка на прочность.

Цезарь не изменился в лице. Он сделал легкий глоток вина, смакуя терпкий вкус, и лишь затем ответил, глядя прямо в холодные глаза Пелопида:

— Гнев Суллы подобен зимнему шторму, посол. Он страшен, он ломает мачты кораблей и срывает крыши с домов. Но ни одна зима не длится вечно. Диктаторы стареют, а бури стихают. Мой нынешний статус изгнанника — это не финал, а лишь короткая передышка перед долгим путем. Рим умеет прощать тех, кто умеет ждать. А вот льву, который однажды уже получил копьем в бок от римских легионов, я бы не советовал забывать, что охотники никуда не ушли. Они просто точат мечи.

Пелопид тихо рассмеялся, сухо и надтреснуто, отсалютовав Цезарю кубком в знак признания блестящего парирования. Беззлобная на первый взгляд пикировка была окончена, но каждый за этим столом понял: этот бледный юноша не сломлен, и его зубы острее понтийских кинжалов.

Царь Никомед в спор не вмешивался. На протяжении всего разговора владыка Вифинии молча возлежал на своем роскошном ложе, задумчиво поглаживая густую бороду. Он медленно цедил вино, не сводя глаз с Цезаря. И если сначала во взгляде царя читался лишь политический интерес и восхищение дерзостью патриция, то по мере того, как вечер перетекал в глубокую ночь, характер этого взгляда начал неуловимо меняться.

Ближе к концу пиршества, когда разговоры стихли, сменившись пьяным смехом, а рабы начали уносить пустые блюда, Цезарь случайно повернул голову. Он поймал на себе взгляд Никомеда. В тяжелых, полуприкрытых глазах восточного владыки не было ни дипломатии, ни расчета. В них плескалась темная, липкая, откровенная жажда. Никомед смотрел на римлянина так, как гурман смотрит на редкое, экзотическое блюдо, которое ему предстоит вкусить. Он изучал линию шеи Цезаря, разрез его губ, расслабленную грацию его тела под тонкой тканью.

Холодок пробежал по позвоночнику Цезаря. В этот миг он окончательно осознал, в какой именно капкан угодил. Защита от гнева Суллы, золотые чертоги и влияние при вифинском дворе имели свою цену, и эта цена должна была быть уплачена монетой, о которой не пишут в долговых расписках. Ни один мускул не дрогнул на алебастровом лице будущего диктатора Рима. Он сделал вид, что ничего не заметил, небрежно отвернулся и потянулся за гроздью винограда, но его разум, холодный и беспощадный, уже начал выстраивать новую, опасную стратегию выживания в этом дворце, насквозь пропитанном пороком.

Поздней ночью над Пропонтидой разверзлись небеса. Удушливое дневное марево сменилось яростным шквалом, пришедшим с севера; ветер с воем рвал черепицу с крыш, а тяжелые, свинцовые капли дождя хлестали по мраморным колоннадам дворца, словно бичи разгневанных богов. Ослепительные вспышки молний раз за разом выхватывали из мрака изломанные тени кипарисов, а раскаты грома заставляли дрожать самые стены царской резиденции.

Никомед метался на своем широком ложе, сминая влажные от пота шелковые простыни. Сон бежал от него. Воздух в опочивальне, густой от запаха угасающих курильниц и грозового озона, казался невыносимо тяжелым, но кровь в жилах царя кипела еще жарче. Он закрывал глаза, но вместо спасительной темноты видел перед собой лишь одно — бледное, хищное лицо Гая Юлия Цезаря. Этот молодой римлянин пробудил в пресыщенном владыке Вифинии нечто давно забытое, дикое и первобытное. Это была не просто похоть; это была жгучая жажда подчинения. Никомед представлял, как эта холодная, высокомерная статуя оживает в его руках. Он мысленно скользил пальцами по гладкой, как алебастр, коже патриция, чувствуя, как под ней напрягаются литые мышцы, представлял, как в этих темных, расчетливых глазах вместо холодного ума вспыхивает огонь беспомощной, животной страсти.