Цезарь отпустил ветки и открыто шагнул на галечный берег.

Девушка ахнула, инстинктивно приседая в воду по плечи и испуганно прикрывая грудь руками. Ее глаза, похожие на спелые маслины, расширились от ужаса — одинокий всадник с мечом в этих краях редко приносил радость.

— Не бойся, — спокойно, властным, но мягким голосом произнес Цезарь на местном диалекте греческого. Он не стал играть в романтику. Он достал из-под плаща увесистый кожаный кошель и потряс им. Серебро призывно звякнуло. — Если возляжешь со мной на этом песке, я щедро заплачу тебе.

Она затравленно молчала.

— Я не трону тебя пальцем против твоей воли, — добавил римлянин, и в его голосе прозвучала холодная патрицианская гордость. Он был выше того, чтобы брать силой рабыню или крестьянку в придорожной грязи. — Скажи «нет», и я просто повернусь, сяду на коня и уеду.

Девушка колебалась. Она дрожала то ли от утреннего холода, то ли от страха, но ее взгляд цепко ощупал незнакомца. Она увидела точеное, породистое лицо, чистую кожу, пронзительные темные глаза и осанку господина. А затем она медленно, словно не веря самой себе, кивнула и начала выходить из воды. Капли скатывались по ее крепким, тяжелым бедрам. Вблизи, несмотря на грубость черт, она показалась Цезарю еще более притягательной в своей первобытной простоте.

Чтобы не спугнуть ее и растянуть удовольствие, Цезарь раздевался медленно. Он отбросил плащ, расстегнул пояс с мечом, стянул тунику, оставшись абсолютно обнаженным. Девушка сглотнула, глядя на его мускулистое, покрытое шрамами, но ухоженное тело воина.

Он подошел к ней, опустился на колени прямо на влажный речной песок и потянул ее за собой.

В это утро Цезарь пустил в ход весь свой арсенал, весь свой изощренный опыт любовника, рассчитанный на капризных, пресыщенных римских матрон. Он делал это не столько для нее, сколько для себя — чтобы вспомнить, чтобы доказать себе, что он ничего не забыл и не растерял навыков в вифинском дворце. Его пальцы, гладкие и сильные, ласкали ее грубую кожу с такой невероятной нежностью и знанием женского тела, что крестьянка сначала оцепенела, а потом задрожала, как натянутая струна. Он целовал ее шею, ее грудь, ее живот, распаляя ее до животного безумия.

Она кончила в первый раз с задушенным всхлипом, впившись грязными ногтями в его плечи. Цезарь лишь улыбнулся и вошел в нее — глубоко, сильно, задавая идеальный, сводящий с ума ритм. Девушка изо всех сил кусала губы, чтобы не завопить на весь лес. Она извивалась под ним на жестком песке, не веря тому наслаждению, которое обрушивал на нее этот незнакомец. Он довел ее до второго оргазма, заставив выгнуться дугой, и лишь на третий раз, почувствовав, как ее лоно судорожно сжимает его плоть, Цезарь позволил себе сорваться, с глухим рыком изливаясь в нее.

Они долго лежали на песке, тяжело дыша. Девушка, забыв о всяком смущении, прижималась к его груди, осыпая ее частыми, неумелыми поцелуями.

— О, боги… — шептала она на смешном, певучем диалекте. — Должно быть, сама Великая Матерь, сама богиня любви послала тебя на этот берег.

— Так и есть, — рассмеялся Цезарь, поглаживая ее по спутанным влажным волосам. — Я ее прямой потомок. В моем Городе мы зовем ее Венерой.

Он сел, отряхнул песок с колен и потянулся к своей одежде. Надев тунику, он взял кошель с серебром и протянул ей.

Девушка внезапно густо покраснела. Она резко оттолкнула его руку.

— Оставь себе.

— Мы договорились, — нахмурился Цезарь.

— Я согласилась переспать с тобой не из-за этих кругляшков, — гордо вскинула она подбородок, прикрывая наготу скомканным подолом своей рубахи. — А потому что ты мне приглянулся. Я не уличная шлюха из порта. Хотя… — она внезапно, горько хихикнула. — Хотя мой муж, наверное, считает иначе.

— Муж?

— Да поглотит его Аид. Он свинья, и близко такого не умеет, — с крестьянской прямотой фыркнула она. — Придет пьяный, навалится, вставит, два раза пыхнет, а потом поворачивается на бок и начинает храпеть так, что крыша трясется.

Цезарь искренне расхохотался. В этой грубоватой искренности было больше жизни, чем во всех речах вифинских аристократов.

— Это не плата, нимфа. Это подарок от потомка богини, — Цезарь силой вложил тяжелый кошелек в ее шершавые ладони и сомкнул ее пальцы.

Девушка с сомнением взвесила мешочек на руке.

— В моей деревне такие деньжищи и потратить не на что. Разве что стадо коз купить.

— Спрячь на черный день, — серьезно посоветовал Цезарь, застегивая фибулу на плаще. — В наших краях черные дни наступают чаще, чем светлые.

Она смотрела, как он уверенными, привычными движениями пристегивает к поясу тяжелый меч в ножнах. Ее лицо, секунду назад расслабленное и счастливое, внезапно стало жестким и по-взрослому мрачным.

— Будет война? — тихо спросила она.

Цезарь на мгновение замер. Он посмотрел на восток, туда, где за горами собирал свои орды Митридат, а затем на запад, где за морем истекал кровью Рим.

— Да, девочка, — коротко кивнул он. — Будет война.

Она как-то стоически, с пугающим фатализмом кивнула в ответ, принимая эту весть как неизбежную смену времен года.

— Половина мужчин моей семьи не вернулась с прошлой войны, — ровным, лишенным слез голосом сказала она. — Ушли на восток вместе с фалангой нашего царя Никомеда. Отец. Старший брат… Никто не вернулся.

Она резко отвернулась, скрывая лицо, и начала поспешно натягивать через голову свое грубое платье.

Цезарь подошел к коню и взялся за поводья. Ему пора было возвращаться в мир интриг, золота и предательства.

— Как тебя зовут, нимфа? — спросил он напоследок, уже занося ногу в стремя.

— Дафна, — ответила она, поправляя волосы и глядя на него снизу вверх. — Соскучишься в своем золотом городе — приходи. Я здесь часто купаюсь на рассвете.

— Дафна, — с легкой улыбкой повторил он, пробуя имя на вкус. — Я запомню. И, может быть, приду.

— А тебя как звать, красавчик?

— Гай Юлий Цезарь.

Девушка наморщила лоб, силясь запомнить странное, лающее звучание чужого имени.

— Римлянин? — догадалась она. — Да, ты не похож на наших мужчин. Ни лицом, ни… остальным. Ты забрался очень далеко от дома, Гай.

— Да, — согласился Цезарь, трогая коня шпорами и глядя на затягивающееся облаками утреннее небо. — Очень далеко.

Дорога, петлявшая вдоль русла реки Ирис, наконец вырвалась из тесного ущелья, и перед глазами галатского посольства предстала Амасия. Жемчужиной и главной витриной Понтийского царства всегда считалась Синопа — роскошный, залитый солнцем прибрежный мегаполис, пропахший морем и эллинской торговлей. Но сейчас, когда в воздухе отчетливо пахло надвигающейся войной с Римом, Митридат Эвпатор предпочел покинуть уязвимое побережье. Он перенес ставку в Амасию — суровую, неприступную цитадель своих предков, спрятанную в самом сердце Малой Азии. Город был высечен прямо в скалах; исполинские базальтовые утесы нависали над рекой, а в их отвесных стенах чернели зевы древних царских гробниц, словно пустые глазницы богов, бдительно охраняющих покой живых.

Посольство разместилось на просторном постоялом дворе в нижнем городе, предназначенном специально для иностранных делегаций. Хозяева суетились, рассыпаясь в любезностях перед сестрой тетрарха, но отдохнуть с дороги почти не удалось. Не успели слуги распрячь лошадей, как во двор въехал царский вестник в посеребренной кирасе. Коротко и сухо, без лишних реверансов, он сообщил, что Владыка Азии готов принять галатское посольство завтра, в час, когда солнце начнет клониться к западу.

Следующее утро прошло в лихорадочных сборах. Адобогиона преобразилась. Она отложила пыльное дорожное платье и облачилась в наряд, достойный ее статуса: тяжелый шелк глубокого изумрудного цвета, расшитый золотыми нитями, облегал ее фигуру, а на шее и запястьях сверкали массивные кельтские украшения из черненого золота и рубинов. Ее волосы были уложены в сложную корону, придавая лицу холодное, надменное выражение. Спартак и остальные гвардейцы до зеркального блеска начистили кольчуги, шлемы и бронзовые бляхи на щитах. Рабы, кряхтя под тяжестью нош, подняли на плечи кедровые носилки с сундуками, полными даров.