— Казна — кровь империи, — ровным, ничего не выражающим голосом ответил Цезарь.

— Именно. — Никомед поправил складки хитона и бросил на римлянина последний, нечитаемый взгляд. — Наслаждайся чтением, мой гость. Мы увидимся за ужином. Сегодня будут подавать фазанов, фаршированных трюфелями. Надеюсь, ты будешь в настроении.

С этими словами владыка Вифинии развернулся и направился к выходу, чеканя шаг. Тяжелые двери закрылись за ним с глухим стуком, отрезая библиотеку от внешнего мира.

Как только шаги стихли, Цезарь медленно выдохнул. Его спина была мокрой от пота, а мышцы бедра, где только что лежала рука царя, мелко подрагивали от перенапряжения. Он отбросил в сторону свиток с историей Вифинии. Римлянин закрыл глаза и откинул голову на стену.

Он знал, что эта игра начнется. Он просчитал этот вариант, когда только планировал просить убежища у сластолюбивого Никомеда. Но он не ожидал, что охота начнется так стремительно, средь бела дня, без прелюдий и долгих политических реверансов. Капкан захлопывался. И чтобы выбраться из него живым и непобежденным, Цезарю предстояло сыграть самую сложную, грязную и опасную роль в своей жизни.

Чтобы выветрить из головы липкий дурман этого разговора, Цезарю был необходим свежий воздух. Покинув прохладу библиотеки, он вышел на мраморную стою — длинную открытую галерею, крышу которой поддерживал ряд стройных ионических колонн. Отсюда, с высоты дворцового холма, Никомедия представала во всем своем великолепии: терракотовые крыши домов спускались к самому морю, а воды Астакенского залива сияли под полуденным солнцем, словно расплавленная лазурь, испещренная белыми треугольниками парусов. Ветер с Пропонтиды принес соленый запах водорослей, прогоняя прочь тяжелый аромат царского сандала.

В поисках уединения римлянин спустился по широким ступеням в знаменитый царский парадиз — раскинувшийся на нескольких уровнях сад. Здесь, в тени раскидистых платанов и серебристых олив, царила освежающая прохлада. Воздух был напоен густым благоуханием цветущего мирта, олеандров и тяжелым, сладким запахом перезревших гранатов, лопающихся прямо на ветвях. Журчание воды в искусно вырезанных из порфира фонтанах успокаивало нервы, возвращая мыслям холодную ясность.

Ступая по дорожкам, выложенным мелкой галькой, Цезарь забрел в самую глухую, заросшую высоким кустарником часть сада. Внезапно шум воды отступил на второй план. Римлянин уловил странные звуки: резкий, хищный свист рассекаемого воздуха, тяжелое, ритмичное дыхание и глухие удары чего-то твердого о дерево.

Ведомый любопытством, Цезарь бесшумно подошел к живой изгороди из плотного самшита и осторожно заглянул за угол.

Там, на скрытой от посторонних глаз площадке, усыпанной речным песком, упражнялся человек. Это был молодой воин, облаченный лишь в простую кожаную перизому — набедренную повязку, не скрывавшую его могучего сложения. Его тело, покрытое бронзовым загаром, блестело от обильного пота. Бугрящиеся мышцы спины и плеч перекатывались под кожей при каждом взмахе тяжелого тренировочного меча, которым он обрушивал град ударов на вкопанный в землю деревянный столб. На его торсе и руках виднелись свежие рубцы и багровые следы от веревок — свидетельства недавних жестоких схваток и едва избегнутой неволи. В каждом его движении сквозила звериная, первобытная грация, лишенная изящества римских палестр, но полная убийственной, сокрушительной эффективности.

Цезарь замер. Сначала он смотрел на незнакомца с профессиональным интересом полководца, оценивая стойку и скорость ударов. Затем этот интерес сменился невольным эстетическим восхищением — римлянин, как и всякий образованный человек своей эпохи, умел ценить совершенство человеческого тела. Но спустя еще несколько мгновений восхищение начало трансформироваться во что-то иное. Глядя на то, как капли пота стекают по литой груди воина, как хищно изгибается его спина для выпада, Цезарь почувствовал, как внизу живота зарождается тяжелый, горячий пульс. Эта неприкрытая, дикая мужская сила манила его куда сильнее, чем утонченные, напудренные юноши римского Форума.

Внезапно воин остановился. Деревянный меч замер в воздухе. Незнакомец резко обернулся, безошибочно почувствовав на себе чужой взгляд. Его темные, глубоко посаженные глаза из-под нахмуренных бровей встретились с глазами Цезаря.

Римлянин не стал прятаться. Он плавно вышел из-за кустов на залитый солнцем песок.

— Прошу прощения, если я нарушил твое уединение и помешал упражнениям, — произнес Цезарь на безупречном греческом, сопроводив слова легким, примирительным жестом.

Таинственный воин опустил меч. Его взгляд, цепкий и колючий, скользнул по дорогой тунике Цезаря, по его холеному лицу и властной осанке. Незнакомец безошибочно распознал породу, стоящую перед ним, но в его ответе не было и тени подобострастия.

— Не помешал, — хрипловато ответил воин, смахивая пот со лба тыльной стороной ладони. — Деревянный истукан принимает удары, но ничему не учит. Бой с тенью притупляет рефлексы. Мне бы не помешал живой антипалос — достойный противник для поединка. Если, конечно, благородный гость не боится испачкать свою тунику в пыли.

В его голосе звучал явный вызов. Цезарь почувствовал, как по жилам растекается адреналин, смешанный с азартом.

— Моя туника видела пыль дорог похуже этой, — с легкой, хищной полуулыбкой ответил Цезарь.

Он без колебаний расстегнул фибулу на плече. Белоснежный лен соскользнул на песок, оставив римлянина с обнаженным торсом. Цезарь был менее массивен, чем его визави, но его тело, высушенное походами и укрепленное гимнастикой, походило на клинок из упругой стали.

Незнакомец одобрительно хмыкнул и носком ноги подбросил с земли второй тренировочный меч. Тяжелая деревянная болванка, выточенная в форме короткого клинка, полетела в сторону римлянина. Цезарь поймал ее на лету, привычно взвесив в руке.

Они шагнули друг к другу. Никаких церемоний не последовало.

Схватка началась с резкого, рубящего удара незнакомца. Цезарь едва успел принять его на блок, удивленный чудовищной силой, стоявшей за выпадом. Дерево с треском ударилось о дерево. Римлянин тут же ответил текучей, быстрой серией колющих ударов в стиле римских легионеров, целясь в корпус и шею. Но варвар оказался пугающе проворен; он уклонялся от ударов с грацией леопарда, контратакуя под невероятными углами.

Это был странный поединок. В нем сошлись холодная, математически выверенная школа западного фехтования и яростный, инстинктивный стиль варварского севера. Они кружили по площадке, взметая ногами песок. Дыхание сбилось, тела покрылись испариной и пылью. Цезарь понимал, что противник превосходит его в грубой силе, и делал ставку на скорость и финты. Несколько раз его деревянное лезвие опасно скользнуло по ребрам варвара, но всякий раз тот успевал уйти с линии атаки.

Исход решила не сила, а грязный, кровавый опыт выживания. Когда Цезарь провел ложный замах, намереваясь ударить снизу, незнакомец не стал блокировать. Вместо этого он шагнул прямо навстречу атаке, сокращая дистанцию до минимума. Он жестко перехватил запястье Цезаря левой рукой, а правой нанес короткий, оглушающий удар тяжелым навершием своего меча прямо под ребра римлянину. Одновременно с этим он сделал подсечку.

Мир перед глазами Цезаря качнулся, из легких со свистом выбило воздух, и он с глухим стуком рухнул на спину, глотая ртом пыль. Острие деревянного меча варвара замерло в дюйме от его кадыка.

Тишину сада нарушало лишь их тяжелое, хриплое дыхание.

— Ты мертв, римлянин, — негромко произнес незнакомец, но в его глазах не было злобы — лишь мрачное уважение.

Он отбросил меч и протянул Цезарю широкую, мозолистую ладонь. Гай Юлий принял помощь и рывком поднялся на ноги. Он поморщился, потирая ушибленный бок, но затем на его губах расцвела искренняя улыбка. Он проиграл, но этот проигрыш парадоксальным образом доставил ему больше удовольствия, чем иная победа на Форуме.