Тяжело дыша, царь откинул скомканную ткань. Вспышка молнии на мгновение осветила его крупное, волосатое тело, блестящее от испарины. Дыхание Никомеда стало хриплым. Образ римлянина, податливого и стонущего в его объятиях, стал настолько осязаемым, что низ живота свело мучительной судорогой. Царь застонал сквозь стиснутые зубы. Его рука скользнула вниз, грубо и требовательно находя собственную плоть. Он закрыл глаза, полностью отдаваясь темной, захлестывающей его волне порочного наваждения. Движения его руки становились все быстрее, все отчаяннее; он тяжело хватал ртом воздух, чувствуя, как сладостное напряжение скручивается тугой пружиной, готовой вот-вот сорваться в ослепительную разрядку…

Резкий, грохочущий стук в тяжелые двери, окованные бронзой, разорвал тишину спальни, ударив по нервам хуже любого грома.

Никомед замер. Пружина лопнула, оставив после себя лишь тягучую, злую фрустрацию. Лицо царя исказила гримаса неподдельного бешенства.

— Кто посмел?! — рявкнул он во тьму, и его голос, сорвавшийся на рык, был поистине страшен. — Клянусь Аидом, я сдеру с тебя кожу заживо!

— Мой повелитель, молю о прощении! — донесся из-за двери приглушенный, дрожащий голос дежурного офицера царской гвардии. — Клянусь своей жизнью, я бы не посмел тревожить ваш сон, но дело не терпит отлагательств!

Грязно выругавшись по-фракийски, Никомед рывком поднялся с ложа. Он накинул на влажные плечи тяжелый шерстяной халат, и, тяжело ступая босыми ногами по мозаичному полу, распахнул створку двери. На пороге стоял бледный гвардеец, сжимавший в руке масляный фонарь.

— У северных ворот ждет некто, требующий немедленной тайной аудиенции, мой царь, — скороговоркой произнес офицер, склоняя голову.

— И ради этого ты прервал мой покой? — ядовито процедил Никомед. — Опять римлянин? Еще один изгнанник, ищущий моего золота?

— Нет, повелитель. Этот человек… он грязен как пес, его лицо скрыто, но он сказал, что это заставит вас принять его.

Офицер протянул раскрытую ладонь. На ней тускло блеснул массивный перстень из черненого серебра и дикого северного золота. Никомед поднес его ближе к свету фонаря. На печатке был грубо, но с устрашающей экспрессией вырезан сокол, разрывающий когтями змею — древний герб одного из царских родов варварской Фракии.

Царь вздрогнул. На мгновение остатки хмеля и похоти полностью покинули его разум. Глаза Никомеда сузились.

— Проведи его через старый водосток, что у восточной стены, — тихо, но властно приказал он. — Пусть стража останется на местах. Приведи его в старое святилище Кибелы в подземельях. И если хоть одна душа узнает о ночном госте — я скормлю тебя муренам.

Спустя полчаса Никомед стоял в сыром, пропахшем плесенью и старой кровью зале подземелья, где когда-то приносили жертвы Матери Богов. Тусклый свет единственного факела выхватывал из мрака циклопическую кладку стен. Скрипнула потайная дверь, и гвардеец ввел в помещение высокую фигуру, закутанную в насквозь промокший, тяжелый плащ. Повинуясь жесту царя, стражник бесшумно растворился во тьме коридора.

Гость откинул капюшон. Это был мужчина лет тридцати, невероятно широкоплечий, с жилистой шеей и мощной челюстью. Вода ручьями стекала с его спутанных, темных волос на покрытое грязью и застарелыми шрамами лицо. В его облике не было ни грамма дворцовой утонченности; от него пахло дождем, конским потом и той первобытной, варварской опасностью, которая водится лишь в непроходимых лесах за Дунаем. В глубоко посаженных глазах гостя, обведенных черными тенями усталости, горел мрачный, неистовый огонь. Это был взгляд дикого зверя, загнанного в угол, но готового перегрызть глотку любому, кто приблизится.

— Прости, что заявляюсь, как вор в ночи, родич, — хрипло произнес гость. Его греческий был правильным, но произношение выдавало гортанный акцент севера. — Но прямо сейчас мне больше некуда идти. Боги отвернулись от меня на западе.

Никомед плотнее запахнул халат, зябко поежившись от подвальной сырости.

— Ты всегда был возмутителем спокойствия, — проворчал царь, и в его голосе смешались раздражение и невольное восхищение варварской статью родственника. — Что ты натворил на этот раз?

Гость криво усмехнулся, и эта усмешка больше походила на оскал.

— Я всего лишь избежал римского плена. Римским ублюдкам не понравилось, когда их будущий раб перерезал горло центуриону и увел десяток лошадей прямо из-под носа легата. Они гнали меня до самого побережья, словно дикого вепря.

— Избежал плена… — хмуро протянул Никомед, меряя гостя тяжелым взглядом. — И что ты намерен делать дальше? Ты привел хвост в мой город?

— Я не собираюсь подвергать твой дом ненужному риску, — отрезал фракиец, его голос лязгнул, как сталь о камень. — Дай мне укрытие на несколько дней, чтобы залечить раны и дать отдых коню. После этого я уйду дальше на восток. Туда, где власть Рима — лишь пустой звук.

Никомед вскинул брови.

— На восток? К Митридату Понтийскому?

— Да, — коротко кивнул гость. — Говорят, царь Понта охотно принимает под свои знамена всех, кто ненавидит Рим и умеет держать меч.

Никомед издал короткий, ироничный смешок, эхом отразившийся от сводов святилища.

— Митридат — ядовитая гадюка, мой дикий родич. Он сожрет тебя и не подавится. Ты уверен, что менять одни кандалы на службу безумцу — это хорошее решение?

Лицо фракийца потемнело. Он шагнул ближе к царю, и Никомед невольно отступил на полшага, подавленный исходящей от гостя аурой тяжелой, осязаемой ярости.

— Я прекрасно знаю, кто такой Митридат Эвпатор и чего он стоит, — угрюмо и зло произнес гость, сжимая огромные кулаки так, что побелели костяшки. — Я не испытываю любви ни к нему, ни к его империи. Но сейчас у нас есть один общий враг. Рим забрал мой дом, мою свободу и пытался сделать меня животным на потеху толпе. Ради того, чтобы пустить кровь Республике, я готов заключить союз хоть с самим Аидом. Но будь уверен: рано или поздно наши пути с Понтийским владыкой разойдутся. И тогда каждый заплатит по своим счетам.

Никомед долго смотрел в эти пылающие ненавистью глаза. В этом человеке была сила, способная сокрушать царства, если направить ее в нужное русло.

— Хорошо, Спартак, — наконец произнес Никомед, впервые назвав ночного гостя по имени. Это имя прозвучало в сыром воздухе, как удар кузнечного молота. — Здесь ты в безопасности. Гвардейцы, которым я доверяю больше, чем самому себе, проведут тебя в дальние покои северной башни. Еда, вино, лекарь — у тебя будет все. Но есть одно условие.

— Какое? — глухо спросил Спартак.

— Постарайся не попадаться на глаза моим гостям. В моем дворце сейчас… гостит один римлянин. Очень важный римлянин. Если ваши пути пересекутся, это приведет к катастрофе, которая уничтожит нас всех.

Спартак медленно кивнул, его лицо превратилось в непроницаемую каменную маску.

— Я буду тише тени, родич. Спасибо. Я не забуду этого гостеприимства.

Царь устало махнул рукой, показывая, что аудиенция окончена. Гвардеец, словно выросший из стены, жестом позвал Спартака за собой. Фракийский принц накинул капюшон, вновь превращаясь в безликого призрака, и растворился во тьме коридора.

Никомед остался один. Пламя факела неровно дрожало, бросая причудливые тени на древние камни. Царь задумчиво смотрел вслед ушедшему варвару, размышляя о причудах судьбы, собравшей под крышей его дворца двух столь разных людей. Дикий зверь с севера, жаждущий крови Рима, и холодный, расчетливый римлянин, спасающийся от своих же сограждан.

Холод подземелья окончательно остудил кожу Никомеда, но когда он повернулся, чтобы начать долгий подъем в свои покои, в его памяти вновь, непрошено и ярко, всплыл образ Гая Юлия Цезаря. И глубоко внутри, под слоями политических интриг и страха перед грядущими войнами, вновь начал разгораться темный, извращенный огонь вожделения, обещая бессонную и мучительную ночь.

Гнев небес иссяк к утру. Полуденное солнце безжалостно выжигало лужи на мраморных плитах внутренних дворов, а воздух над Никомедией, очищенный ночной бурей, звенел от криков цикад. Сквозь высокие, узкие окна царской библиотеки лились густые потоки золотого света, в которых лениво кружились пылинки.