За соседним, залитым вином дубовым столом, сцепились в яростном споре местные купцы.
— Если Младший окончательно перережет пуповину и пошлет Эвпатора в Аид, это конец! — надрывался тучный грек, брызгая слюной. Огонь масляной лампы отражался на его лысине. — Понтийский флот заблокирует пролив! Зерно сгниет в амбарах, а мы будем жрать собственные сандалии! Старик убьет торговлю!
— Остынь, Филон, и протри глаза, — осадил его худой, жилистый собеседник с обветренным лицом морского волка. — Да, Эвпатор закроет юг. Но для нас по-прежнему открыта торговля с Республикой. Римские рынки бездонны, они сожрут наше зерно и заплатят серебром. Почему, по-твоему, эти клятые либурны сейчас качаются в нашей гавани? Римляне здесь, чтобы гарантировать нам золото!
С другого конца зала доносился спор на ту же тему, но звучал он куда более зловеще. Там схлестнулись наемники в потертых кожаных доспехах.
— Римляне приносят не гарантии, а цепи! — рычал седобородый ветеран, ударяя кулаком по столу так, что зазвенели чаши. — Сегодня они ставят корабли в порту, завтра выстроят лагерь на холме, а через год обложат нас такой данью, что мы сами взвоем. Впустить легионы в Боспор — это самоубийство!
— А служить безумцу, который травит собственных детей и генералов — это жизнь? — огрызнулся его молодой собутыльник со шрамом через всю щеку. — Младший не дурак. Старик в Амасии теряет хватку, его империя трещит по швам. Принц просто ищет щит, который не даст Понту раздавить нас. И лучше римский щит, чем понтийская удавка.
Спартак обменялся с принцессой коротким, выразительным взглядом. Услышанного было более чем достаточно. Они бесшумно поднялись и, бросив на стол пару медных монет, выскользнули в прохладную ночную тьму.
Ветер с пролива приятно холодил разгоряченные лица. Они еще раз прошли через порт, стараясь держаться в тени складов. У причалов, где швартовались римские корабли, Спартак заметил местных боспорских воинов. Это были суровые, тяжеловооруженные стражи — дикая смесь эллинской дисциплины и степной ярости. Они носили чешуйчатые панцири из бронзы и конского копыта, высокие конические шлемы, а на поясах у них висели гориты — тугие скифские луки в футлярах. Боспорцы стояли неподвижно, как изваяния, настороженно и мрачно следя за расслабленными римскими легионерами у трапов. Они выдерживали дистанцию, но напряжение в воздухе было таким плотным, что казалось, от малейшей искры порт вспыхнет кровавым заревом.
Вскоре Спартак и Адобогиона добрались до гостиницы, рекомендованной капитаном, и сняли просторную, чистую комнату под самой крышей. Заперев тяжелую дубовую дверь на засов, Спартак сбросил дорожный плащ и с лязгом положил меч на стол.
— Похоже, мы прибыли как раз вовремя, — негромко произнес фракиец, подходя к узкому окну, из которого виднелись мачты кораблей. — Если Митридат Младший действительно решил не просто отколоться от отца, а перекинуться к римлянам, дела плохи. Это меняет всё. Надо придумать, как это остановить…
Про себя Спартак мрачно размышлял. Если этот мятежный принц действительно позвал на помощь римские легионы, чтобы спасти свою шкуру и свой трон, он может оказаться еще большим мерзавцем, чем его кровожадный отец. Предатель, открывающий ворота врагу.
«Впрочем, — тут же одернул себя фракиец, — не буду судить раньше времени. Никомед в Вифинии и Дейотар в Галатии тоже вовсю изображают из себя преданных друзей Рима, чтобы защитить свои царства от уничтожения. Политика малых стран — это всегда танец на лезвии меча. Ладно, что-нибудь придумаем. Надо еще немного покрутиться в городе, разведать все как следует, прежде чем рубить сплеча».
Время было позднее. Адобогиона зажгла единственную сальную свечу и принялась расстегивать жесткие застежки своего дорожного платья. Спартак, по укоренившейся лагерной привычке, расстелил свой плащ прямо на деревянном полу у двери, положив под голову походный мешок.
Он уже собирался задуть свечу, когда тихий голос принцессы заставил его замереть.
— Мы уже не на корабле, Спартак. В этой кровати вполне хватит места для двоих.
Спартак повернул голову. Она откинула тяжелое шерстяное одеяло, под которым лежала абсолютно обнаженной. Бледный, трепещущий свет свечи скользил по ее высокой груди, тонкой талии и крутым бедрам, золотил россыпь веснушек на плечах и играл в распущенных огненных волосах. В ней не было ни капли жеманства или стыдливости — лишь вызов и какая-то отчаянная, пронзительная уязвимость.
Спартак, человек, чье слово на поле боя стоило целых армий, внезапно обнаружил, что не знает, что и сказать. Он сглотнул, чувствуя, как в горле пересохло.
Увидев его нерешительность, Адобогиона горько усмехнулась и тихо, с надломом спросила:
— Неужели ты брезгуешь мной… после того, как эта старая царская свинья прикасалась ко мне в Амасии?
Спартака словно ударили хлыстом. Он мгновенно поднялся с пола.
— Нет! — горячо и хрипло вырвалось у него. — Клянусь богами, нет! Как ты вообще могла такое подумать?! Ты прекрасна, и твоя жертва ради Галатии делает тебя лишь величественнее в моих глазах. Просто… просто это все усложняет. Наш путь, наши цели…
Она грустно, ломко рассмеялась, откинувшись на подушки.
— Усложняет? О, боги. Можно подумать, Спартак, что до этого наша с тобой жизнь была невероятно простой, легкой и понятной.
Фракиец тяжело выдохнул.
— Нет. Конечно, нет, — признал он.
Он отстегнул ремни доспеха, снял тунику и медленно лег на кровать рядом с ней. Он не стал прикасаться к ней. Он просто лег на спину, заложив руки за голову, и уставился в темный деревянный потолок. Они оба долго лежали в тишине, слушая лишь завывание ночного ветра за окном и далекий шум прибоя.
— Римляне пришли в мою деревню, когда меня не было, — внезапно, глухим, безжизненным голосом начал Спартак. Он не смотрел на принцессу, его взгляд был устремлен в прошлое, в ту кровавую бездну, которую он так долго скрывал ото всех. — Я был в горах. Когда я спустился… от деревни остался только пепел. Мою жену изнасиловали и убили. Детей заковали в цепи и угнали в рабство. Я бросился вдогонку, но после той войны все невольничьи рынки от Эфеса до Рима ломились от живого товара. Римские стервятники пытались так поправить свои дела. Я потерял их след навсегда.
Адобогиона затаила дыхание, боясь пошевелиться.
— Я собрал своих воинов, тех, кто выжил, — продолжал Спартак, и в его голосе зазвучала холодная, мертвая сталь. — И мы обрушились на римские провинции. Сперва нам сопутствовала невероятная удача. Я знал, как сражаются легионы, знал, как они думают. Я знал их посты, их дороги, знал слабости их командиров, знал их язык. Мы резали их по ночам, как скот. Но… в один из дней они все-таки подстерегли меня. Римлян просто было больше. Гораздо больше. Меня взяли живым, чтобы бросить на песок арены.
В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Адобогиона медленно повернула голову. В ее глазах блестели слезы.
— Спартак… — прошептала она, и ее голос дрогнул. — Я даже не пытаюсь представить, как невыносимо тяжело тебе пришлось. И что тебе пришлось пережить.
— И не надо, — резко, почти грубо оборвал он, тяжело сглотнув. Он зажмурился, отгоняя призраков прошлого. — Прости меня. Довольно о прошлом. Мертвых не вернуть. Мы должны думать о настоящем. И о будущем, каким бы туманным оно ни было.
Спартак повернул голову. Их глаза встретились. Между ними больше не было ни тайн, ни политики, ни преград. Только двое израненных, одиноких людей на самом краю земли, отчаянно нуждающихся в тепле и утешении.
Спартак подался вперед. Его губы накрыли ее рот — жадно, властно, и Адобогиона ответила ему с такой же первобытной, неистовой страстью.
Все сомнения сгорели в этом пламени. Его сильные, покрытые шрамами руки властно обхватили ее гибкое тело, прижимая к себе с такой силой, словно она была единственным якорем в бушующем океане его ярости и горя. Адобогиона застонала, впиваясь ногтями в его мускулистую спину. Это был бурный, почти звериный секс, полный не слов, а отчаянных, рваных вздохов. В каждом их движении, в каждом сплетении тел была жажда жизни, вызов самой смерти и непреодолимое желание стереть, выжечь друг из друга следы чужих прикосновений и старой боли. До самого конца этой долгой, темной ночи они были одни во всем мире, и этот мир принадлежал только им двоим.
