Спартак не отвел глаз. В его взгляде не было ни страха, ни заискивания — лишь тяжелая, звериная прямота.

— Потому что я не предатель. И ты можешь спросить об этом кого угодно, по обе стороны Геллеспонта. Я не предавал римлян — это они предали меня. Верность — это обоюдоострый клинок, царь. Лояльность должна быть взаимной, иначе она превращается в рабство. Я буду верен тебе до тех пор, пока ты не вздумаешь предать меня.

Митридат задумчиво потер подбородок. В тишине пещеры было слышно лишь шипение капающего с факелов смоляного сока. Царь долго, испытующе смотрел на гостя.

— Допустим, — наконец произнес Эвпатор. — Допустим, я тебе верю. И чего же ты хочешь в награду за свою преданность и свой меч?

— Немного, — ответил Спартак. — Свободу для своего народа. Свободу для Фракии.

Митридат снова рассмеялся — горько, снисходительно и по-стариковски устало.

— Ах, эти скромные, маленькие цари! — воскликнул он, воздев руки. — Вы все одинаковы. Что ты, что твоя пылкая рыжая галатская подружка и ее хитроумный братец в Гордионе. Все, что вам нужно — это маленькое, уютное царство, кусок земли, обнесенный забором, и чтобы вас никто не трогал. Какая скудость воображения!

— Есть люди, которым этого вполне достаточно, — холодно парировал Спартак. — Не все мечтают стать вторым Александром Великим, как ты, Эвпатор.

Митридат внезапно перестал смеяться. Его глаза сузились, а лицо приобрело хищное, фанатичное выражение.

— С чего ты взял, варвар, что я собираюсь стать вторым Александром? — прошипел он, и в его голосе зазвучала поистине пугающая, демоническая гордыня. — Я вообще-то собираюсь стать первым Митридатом! Ха-ха! Величайшим царем и живым богом на этой земле. Имена македонцев померкнут перед моим!

— Что ж, — Спартак слегка пожал плечами, не поддаваясь на вспышку царского гнева. — Я помогу тебе им стать. Если ты пожелаешь принять мою помощь.

Митридат склонил голову набок, с интересом разглядывая собеседника.

— А почему ты вообще решил, что я оставлю ваши мелкие царства в покое? — ядовито поинтересовался царь. — Если я сокрушу Рим, я заберу весь мир. Чем я лучше римских диктаторов? Ты об этом задумывался, когда ехал ко мне?

— Хороший вопрос, — Спартак не отвел взгляда. — Задумывался. Именно поэтому я и поддержал римлян шесть лет назад, когда твои несметные армии перешли в Европу. Я смотрел на тебя и видел лишь нового восточного тирана, который несет моим землям рабство, только в другой обертке. Но теперь я понимаю, что ошибался. Ты действительно хочешь стать величайшим. Ты хочешь стать богом.

Спартак сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе, а затем нанес свой главный, безошибочный удар в самое уязвимое место Митридата — в его титаническое честолюбие.

— А как всякого бога, — продолжил фракиец, — тебя однажды призовут на Олимп. Ты не вечен, Эвпатор. И все, что после тебя останется — это бессмертная слава. Как у Александра. Рим же — это безликая машина, Левиафан, пожирающий мир по кускам. Но если ты сокрушишь Рим, ты не просто завоюешь землю. Ты превзойдешь их всех, всех вместе взятых! Порсенну и его этрусков, Бренна и его галлов, Пирра Эпирского, великого Ганнибала, Филиппа Последнего и Персея Македонского… Ты станешь тем единственным, кто сломал хребет непобедимой волчице. Ради такой славы боги не занимаются управлением мелких горных деревушек.

Митридат слушал, затаив дыхание. В его темных глазах разгорался пожар. Лесть была грубой, прямой, но она была выстроена с такой безупречной исторической и философской точностью, что била без промаха.

— Вижу, ты хорошо изучал историю, — усмехнулся Митридат, и в его тоне прозвучало искреннее уважение. — В Афинах?

— И в Афинах, — кивнул Спартак. — И в Спарте, и в Пергаме. Мой меч служил многим, а глаза и уши всегда оставались открытыми.

Царь Понта долго, пристально смотрел на фракийца. В этом подземелье, среди мертвых хеттских богов, два смертельных врага Рима, наконец, нашли ту точку опоры, с которой можно было перевернуть мир.

— Хорошо, — просто сказал Митридат. — Мы уничтожим Рим.

Он произнес это так буднично, так обыденно, словно речь шла не о величайшей империи Запада, а о планировании утренней охоты на фазанов или замене прохудившейся крыши во дворце.

— Мы уничтожим Рим, — повторил Митридат.

Царь отломил еще один кусок сыра, отправил его в рот и, прожевав, деловито спросил:

— С чего начнем?

* * * * *

— Для начала, — произнес Спартак, отодвигая от себя пустую чашу, — помоги мне вернуть трон моих предков.

Митридат небрежно пожал широкими плечами, отрывая очередной кусок лепешки.

— Ну, это само собой разумеется. Это часть сделки, — спокойно ответил царь Понта. — Но ты должен понимать: даже если мы выступим завтра на рассвете, до Фракии мои армии доберутся еще не скоро. Римляне держат Македонию железной хваткой, и путь туда будет залит кровью.

— Я не этот трон имел в виду, — покачал головой фракиец.

Митридат замер. Он медленно повернул голову, устремив свой пронзительный взгляд куда-то сквозь толщу базальтовых стен, точно на север, насколько это было возможно в глухом подземелье. В его глазах вспыхнуло мгновенное понимание.

— А… — протянул Эвпатор. — Понимаю.

— Именно, — жестко подтвердил Спартак. — Трон Боспора Киммерийского. Царство Спартокидов — древней династии, чье имя я ношу. Боспор — это та самая соломинка, которая способна сломать спину римского верблюда. Это последняя, свинцовая гиря, брошенная на весы войны. Боспор — это ключ к победе. И мы оба прекрасно знаем, почему.

Митридат медленно, задумчиво кивнул, его пальцы начали машинально выбивать дробь по каменной столешнице.

— Конечно. Скажу без лишней скромности, варвар: я и сам много думал об этом. Боспор бесценен, — царь вздохнул, и в этом вздохе прозвучала тяжесть короны, придавившей половину мира. — Проблема в том, что моя империя уже сейчас слишком велика. Я физически не могу находиться во всех провинциях одновременно, чтобы держать в узде местных царьков и племенных вождей. Мне нужен на Боспоре верный человек. Цепной пес, которому я могу безоговорочно доверять, и который будет понимать меня с полуслова.

— Я могу стать таким человеком, — предложил Спартак, глядя прямо в темные глаза владыки.

Митридат усмехнулся, чуть склонив голову набок.

— Возможно. Но что ты знаешь о положении дел на Боспоре сегодня?

Спартак позволил себе короткую, мрачную усмешку.

— Признаться, в последнее время мне было немного не до этого. Я выживал в горах Фракии и Македонии. До меня доходили лишь слухи, что там разразилась какая-то жестокая смута, восстания скифов и меотов. Я подумал, что это удачный момент, чтобы предъявить свои права на наследие предков. Впрочем, полагаю, о положении дел на Боспоре ты знаешь гораздо лучше меня, Эвпатор, — и это не лесть. Это просто факт.

— Разумеется, я знаю лучше, — буднично согласился Митридат, вытирая губы. — Дело в том, Спартак, что прямо сейчас на боспорском троне сидит мой сын. Митридат Младший.

Внутри у Спартака все оборвалось. Кровь на мгновение заледенела в жилах.

Фракиец замер, словно пораженный ударом молнии. Неужели он, сам того не ведая, только что предложил самому могущественному и параноидальному тирану Азии отобрать корону у его собственного, родного сына? За меньшую дерзость в этом дворце с людей заживо сдирали кожу.

Но Митридат даже не повысил голоса. Он посмотрел на опешившего Спартака спокойным, мертвым взглядом и добавил:

— Убей его. Принеси мне его голову — и Боспор твой.

Спартаку показалось, что он ослышался. Свист факелов в тишине хеттского святилища вдруг стал оглушительным. Фракиец моргнул, пытаясь найти на лице царя следы злой, извращенной шутки или проверки, но лицо Эвпатора оставалось бесстрастным, как у каменного истукана.

Словно прочитав мысли своего гостя, Митридат продолжил тем же скучным, деловым тоном:

— Нет, Спартак, ты не ослышался. Дело в том, что мой родной сын… моя плоть и кровь… предал меня.