— Я вспомнил твое лицо, — продолжил Митридат, не обращая внимания на игру желваков на лице гостя. — Не сразу, признаюсь. Столько воды и крови утекло с тех пор. Но я вспомнил. Я взял себе за правило запоминать всех мало-мальски достойных противников, чьи мечи рубили моих солдат. Я видел тебя в битве при Пахии.

Спартак слегка прищурился.

— Тогда ты сражался против меня, — голос царя стал жестким, перенося обоих в кровавое марево прошлого. — Это ты и твоя фракийская конница прикрывали позорный отход проконсула Мания Аквилия, пока мои катафракты сминали римские когорты. Ты дрался как демон, фракиец.

Спартак не стал отпираться.

— Было дело, — спокойно кивнул он. — Я честно отрабатывал римское серебро. И при Херонее, и при Орхомене я тоже сражался за римлян под знаменами Суллы.

Лицо Митридата потемнело. Упоминание этих двух катастрофических битв, где римские легионы растоптали его огромную армию, отозвалось в нем глухой болью.

— Жаль, что меня самого там не было, — процедил царь, с отвращением отбрасывая обглоданную кость. — Мои полководцы, эти надутые греческие павлины, не справились. Возможно, будь я при Орхомене лично и поведи я конницу, война закончилась бы иначе.

— Или бы ты тоже остался там, удобрять своими костями поле Орхомена, — парировал Спартак, глядя прямо в глаза владыке Востока.

Повисла ледяная пауза. Любого другого за такие слова уже тащили бы на дыбу, но Митридат лишь спокойно, философски пожал плечами.

— Все может быть. Боги войны капризны, — согласился царь. — Но что толку рассуждать о том, что могло бы быть? Поговорим о том, что было на самом деле. Ты сражался за римских псов. Ты убивал моих людей. Это делает тебя моим врагом, Спартак. Моим кровным врагом. И тем не менее, ты осмелился в одиночку явиться ко мне в гости. Почему?

— Полагаю, ты и сам об этом догадываешься, Эвпатор, — ответил Спартак.

— Разумеется, догадываюсь, — Митридат подался вперед, опершись локтями о каменный стол. — Но я хочу услышать это от тебя.

Спартак глубоко вздохнул. Воспоминания жгли его изнутри похлеще любого яда.

— После победы в той войне римляне решили, что больше не нуждаются ни во мне, ни в моих воинах. Договоры превратились в пыль. А мой народ, который проливал за них кровь, сенат решил обратить в рабство. Они пришли в мой дом не как союзники, а как хозяева.

Митридат запрокинул голову и громко, раскатисто расхохотался. Эхо его смеха заметалось под сводами подземелья, пугая летучих мышей.

— Оказанная услуга ничего не стоит! — сквозь смех выдавил царь. — Воистину, ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Римляне швырнули тебя псам, как обглоданную кость. Но ты, как я погляжу, увернулся от их жарких объятий и прибежал ко мне. И чего же ты хочешь теперь, фракиец?

Спартак подался вперед, так что их лица оказались разделены лишь узкой полоской стола.

— Сегодня я хочу того же, чего хочешь ты, — произнес он с первобытной, устрашающей искренностью. — Уничтожить Рим.

Митридат медленно откинулся на спинку скамьи, изучая лицо Спартака.

— Жаль, — протянул царь с наигранной печалью. — Жаль, что ты не пришел ко мне шесть лет назад, накануне великой войны. Жаль, что ты с самого начала не сражался на моей стороне. Мы бы сбросили этих ублюдков в море…

— Что толку рассуждать о том, что могло бы быть? — с ледяной иронией вернул Спартак царю его же собственные слова. — Поговорим о том, что было на самом деле. И о том, что будет.

Митридат снова засмеялся — коротко, оценивающе. А затем смех внезапно оборвался. Царь Понта склонил голову набок, и его голос зазвучал вкрадчиво, тихо и по-настоящему зловеще:

— Вот именно. О том, что было. Ты сражался за римлян против меня. Они тебя предали? По заслугам и награда, варвар. Так почему я вообще должен разговаривать с тобой? Почему я не должен прямо сейчас позвать стражу, отрубить тебе голову, отправить ее в Рим в бочонке с медом в знак моей доброй воли и покончить с этим раз и навсегда?

Спартак даже не моргнул.

— Ты мог отрубить мне голову там, на горной дороге, — спокойно констатировал он. — Или вчера в тронном зале, когда я стоял перед тобой с одним копьем против сотни твоих гвардейцев. Ну, во всяком случае, ты мог попытаться. Попробовать взять ее. Но ты этого не сделал. Ты притащил меня в тайное подземелье и захотел встретиться со мной с глазу на глаз. И я знаю, почему. Потому что ты прекрасно понимаешь: я могу быть тебе полезен.

Митридат театрально возвел очи к сводам пещеры и тяжело вздохнул, всем своим видом изображая вселенскую скорбь.

— О, боги! Мало того, что меня во дворце и так окружает толпа продажных льстецов, так еще и такие умные, смелые люди, как ты или принцесса Адобогиона, рано или поздно начинают мне льстить! «Ты прекрасно понимаешь…» — передразнил царь. — Да, я все прекрасно понимаю, разумеется, а как же иначе. Я же Великий Митридат. И да, я понимаю, что ты можешь быть мне полезен. Побитый враг, который осознал свои горькие ошибки, узрел свет истины и понял наконец, на чьей стороне правда и сила. Так ведь?

Царь махнул рукой, прерывая Спартака, который уже открыл рот для ответа.

— Можешь не отвечать. Это был риторический вопрос. Но мы оба люди дела, Спартак. Оставим красивые речи для греческих послов. Скажи мне конкретно: как именно ты можешь быть мне полезен?

Спартак криво усмехнулся. В полумраке храма мертвых богов начинался настоящий торг, где на кону стояла не просто его жизнь, а судьба всей Республики.

* * * * *

— Я сражался под римскими знаменами, — голос Спартака, твердый и ровный, отражался от тысячелетних камней святилища. — Я знаю, как устроен легион. Я видел этого железного зверя изнутри, стоял в его строю. Я знаю, как они мыслят, как отдают приказы, знаю их сильные стороны… и знаю их уязвимые места.

Митридат Эвпатор не дал ему договорить. Владыка Понта пренебрежительно махнул куском мяса, словно отгоняя назойливую муху.

— А эти речи оставь для новобранцев, варвар, — усмехнулся царь. — Под моими знаменами прямо сейчас сражаются тысячи римлян. Перебежчики-марианцы. Изгнанники. Беженцы, спасающиеся от сулланских проскрипций. Мои лагеря полны бывших центурионов и трибунов, готовых резать своих же братьев за мое золото. Скоро моя армия будет больше походить на римскую, чем войска самой Республики. Так чем же ты лучше их?

Спартак подался вперед, так что свет факелов выхватил из полумрака жесткие линии его лица.

— Римляне всегда остаются римлянами, — процедил он сквозь зубы. — Они сражаются не за тебя, Эвпатор. Они сражаются против Суллы. Они проливают кровь за свою Республику — за ту ее версию, которую сами считают правильной. А на тебя они смотрят сверху вниз. Для них ты по-прежнему остаешься всего лишь варварским царем с тугим кошельком. Ты для них — инструмент. Некоторые из них настолько закостенели в своей гордыне, что искренне верят, что это ты им служишь, как какой-то варвар-наемник или ауксилиарий. Они смотрят на тебя точно так же, как надменный Сулла смотрел на меня.

Митридат откинулся на спинку скамьи и громко фыркнул, ничуть не задетый этой резкой правдой.

— Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю, Спартак. Да, именно так мои римские псы успокаивают свою республиканскую совесть по ночам. Они предадут меня при первой же возможности, как только римская волчица сменит гнев на милость и поманит их обратно к тибрским холмам. Это часть игры. И если они думают, что я этого не понимаю, значит, они глупцы. Я перережу им глотки за секунду до того, как они решат перерезать мою. Но я спрошу снова: чем ты лучше их?

— Я могу сражаться как римлянин, и я могу убивать как варвар, — чеканя каждое слово, ответил фракиец. — Я знаю оба этих мира. Я видел монету с обеих сторон. У меня нет иллюзий относительно Республики, в отличие от твоих перебежчиков.

— Мы ходим по кругу, — вздохнул Митридат, наливая себе еще вина. — Я не это имел в виду. Вчера ты верой и правдой служил римлянам. Сегодня ты пришел в мое подземелье и клянешься, что готов служить мне. Кому ты будешь служить завтра? Парфянам? Египтянам? Откуда мне знать, что ты меня не предашь?