— Мне нравится, когда ты смотришь на меня, — однажды тихо проговорил Адриан. Он не поднял глаз, всё так же рассматривая старые карты, но уголок его рта чуть дёрнулся.

Таня вмиг вспыхнула, опустила взгляд. Сердце забилось глухо и быстро, стало вдруг душно и закружилась голова. От смущения ли, или от удовольствия. Таня некоторое время прилежно вчитывалась в драконьи письмена, а потом снова украдкой посмотрела на Адриана. Он слегка улыбнулся.

Так они и сидели, каждый занятый своим делом и вместе с тем неуловимо вместе, деля пространство и минуты на двоих. Таня старательно вглядывалась в вязь драконьего языка, заставляя буквы складываться в слова и припоминая их смысл: в Обители она почти идеально овладела разговорным, но вот чтение до сих пор давалось ей с трудом. Адриан разбирал текущие дела, письма и бумаги, и когда с ними было покончено, доставал старые книги, чьи переплёты стали мягкими и ломкими от времени, а листы почти коричневыми. Он изучал карты, записи и записки, и к концу дня вокруг Мангона образовывалась целая крепость из бумаги. Разбирать всё по своим местам, тихо, вдвоём, стало особенным ритуалом.

В библиотеке стояла тишина, смешанная с дыханием и шелестом страниц, но за её дверью кипела жизнь. Сапфировую башню лихорадило. Все служащие, не занятые более важными делами, готовили её к празднику Нового круга, от которого, как оказалось, обожала Марго Доттери. Этого обстоятельства хватило, чтобы Денри приказал превратить башни в нарядных уродцев, светящихся, блестящих и благоухающих. Куда бы ни пошла Таня, она повсюду натыкалась на твераневые имитации свечей и очагов, изображении старухи Зимы, местного символа праздника, и трёх её собак. Проемы украшали венки из рододендрона, зеленого и ярко-оранжевого, а по углам теснились зимние композиции, которые должны были создавать атмосферу праздника, а в итоге только пугали. Но сюда, в малую библиотеку, звуки доносились слабыми, приглушенным, словно принесенные из другой реальности. Мангон строго запретил уродовать его пристанище украшениями и свечами, и библиотека оказалась крепостью посреди бушующего предпраздничного безумия.

Таня то и дело отвлекалась от географии Илирии на звуки снаружи, голоса и возгласы, а потом возвращалась мыслями к Мангону. Разговор с Лекниром не давал ей покоя: мог ли Адриан поступить так с бедной девушкой? Не только соблазнить её, но и довести до такого отчаяния, что она не захотела более жить?

— Нам нужен чай, — заявил Адриан, откладывая в сторону заметки. Чай оставался его большой любовью, более того — страстью. Ему привозили лучшие сорта со склонов Ронсийских холмов и настоящие чайные сокровища с Южных островов. Южные острова оставались закрытой территорией, почти никто не мог до них добраться, а если пытался, но более не возвращался. Не было даже точно известно, одна ли это страна или объединение нескольких. Там жили люди, возводившие в культ искусство, науку, а также самоконтроль и сдержанность. Говорили, что сама традиция чаепития пришла с Южных островов, а потому Адриан был готов отдать небольшое состояние, чтобы получить аккуратный сверток прессованных листьев. Таня, выросшая на чайных пакетиках из желтой коробки, не совсем понимала его пристрастия, но считала его вполне удачной частью образа.

Когда Мангон собирался пить чай, он освобождал стол, чтобы на нём не оставалось ничего лишнего. Тане тоже нашлась роль в ритуале, и пока Адриан бережно ополаскивал полупрозрачные пиалы, она протирала стол и деревянные подставочки. Слуга приносил чайник с горячей водой, который подогревался свечой, и кувшин с водой холодной. И Адриан, оглядев расставленные на столе принадлежности, начинал творить свою чайную магию.

— А теперь рассказывай, — предложил он, ополаскивая чайничек горячей водой.

— О чём?

— О том, что тебя так мучает. Я постоянно отвлекаюсь на твой озабоченный вид, — он слил воду в специальную тарелочку, в центре которой на листе кувшинки сидела серебристая лягушка. От горячей воды она стала стремительно зеленеть. — Возможно, тебя так расстраивает география нашего мира, но я почему-то сомневаюсь.

Таня некоторое время собиралась с мыслями. Она рассеянно потянулась к пиале, собираясь покрутить её, но убрала руку под строгим взглядом Мангона: ритуал должен всегда идти своим чередом.

— До меня дошёл неприятный слух, — выдохнула наконец Таня.

— Обычное дело в высших кругах, — кивнул Мангон, отмеряя ложкой чайные листы.

— Я её услышала не в небоскрёбе. А в убежище.

— Неужели? — Адриан мазнул по ней заинтересованным взглядом и вернулся к чаю. — И этот слух касается меня, верно?

— Иначе я бы давно прибежала к тебе делиться новостями, — усмехнулась Таня и вдруг осеклась, вспомнив о несчастной девушки. — Адриан, ты помнишь Элсу Лекнир? — спросила Таня, а сама уставилась на него, ловя каждое движение, каждое изменение в лице. Мангон всегда сохранял невозмутимость, но, может быть, воспоминание о страшном событии в замке тронет его?

Адриан оставался спокойным. Он налил в чайник горячую воду и аккуратно опустил крышечку на место, нежно придержав её двумя пальцами.

— Я должен её помнить?

Несправедливый приём — отвечать вопросом на вопрос. Таня чувствовала, как глухо стучит сердце, будто в груди вдруг стало пусто. Дурной знак. Только приступа паники ей не хватало.

— Полагаю, должен. Она спрыгнула с Южной башни, — она с усилием сглотнула, не отводя взгляда от красивого лица Мангона. Ей показалось, что на мгновение его брови дёрнулись вверх, но потом вернулась безмятежность, и он медленно слил первую порцию чая на довольную лягушечку. Струя ударяла в зеленеющие бока, рассыпалась каплями по листу кувшинки.

— Сложно не обратить внимание, когда кто-то падает в твой собственный двор, — наконец продолжил Мангон, возвращая чайничек на подставку. — Но можно забыть. Пока ты мне не напомнила, я и не вспоминал о той несчастной. Я тогда был в замке. Сидел в кабинете. Ты же знаешь, окна выходят во внутренний двор, ну и… Я увидел одним из первых.

— И? — Таня подалась вперёд. Что он чувствовал? Горевал хоть немного по несчастной любовнице, которая не пережила отвержения?

— И? Кажется, я велел выплатить родственникам компенсацию. Тело забирали на дрянной повозке, это я точно помню. Ещё подумал, не развалится ли она по пути. Наверное, у девушки родственники были не очень богатыми. Больше мне об этой истории нечего рассказать.

Он подцепил двумя пальцами крышечку и влил к набухшим от влаги и пара листьям новую порцию воды. Таня пыталась совладать со своими чувствами, прежде всего, со жгучим разочарованием, что желчью растекалось по внутренностям.

— Ты расстроена, — констатировал Мангон. Казалось, он был озадачен этим. — Что случилось? Какое тебе дело до девушки, которая умерла задолго до того, как ты попала в этот мир.

Таня вскинула на него пылающий взгляд. Её щёки раскраснелись, но как-то некрасиво, пятнами. Адриан сидел напротив, возмутительно спокойный, и только вежливое любопытство отражалось в его чертах.

— Ты не можешь быть таким холодным! Это невозможно, потому что это меняет… Многое.

— Так, а теперь объясни мне, почему я должен испытывать какие-то другие эмоции.

— Ты издеваешься! — заключила Таня, всплеснув руками. — Как ты можешь так спокойно говорить о девушке, которая носила твоего ребенка? И умерла в твоем собственном замке! На твоей бурундовой брусчатке!

Таня тяжело дышала, словно бегом поднялась на несколько этажей. Лицо горело, но Мангон наконец-то выглядел удивленным, и это грело сердце. Не ожидал, что она знает?

— Гм. Вообще-то у нас не принято обсуждать подобные вещи за чаем, — сказал он, придерживая широкий рукав свитера и поднимая чайник.

Таня резко выдохнула от возмущения.

— Ты сам вытащил из меня эти вопросы. Теперь не делай вид, что у нас тут высшее общество!

— О, у нас определённо не оно, — легко улыбнувшись, заметил Мангон. Он налил чай в одну из пиал и пододвинул её Тане. — Попробуй. Зелёный чай этого года. Успокаивает и в то же время придаёт сил.