Таня поправила высохшие колосья в вазе. Их принес Денри, как приносил вот уже пять лет. Когда-то давно Таня попросила нарвать для нее цветов, Денри удивился, но позже принес странную траву с широкими кислыми листьями и соцветиями в виде красных метелок. Таня налила в ведерко воды и поставила в нее простой, но милый букет.

— Что ты делаешь? — нахмурился Денри.

— Это чтобы не умирали, — пояснила она.

— Ты не будешь их есть?

Таня посмотрела на него, как на умалишенного, но на всякий случай спросила:

— Зачем? Это же для красивости.

— Я думал, ты их порежешь на ужин. Я слышал, что вы, люди, любите есть овощи и траву, и выбрал самую вкусную.

Таня тогда здорово развеселилась, а Денри хмурился, недовольный ее реакцией.

— Я их выброшу, — решил он. — И найду другие.

— Нет! Не смей! — Таня вмиг стала серьезной и бросилась на защиту цветов. — Это мое. Они красивые и милые. Не трогай.

— Вы, люди, очень странные существа! — заявил тогда Денри, и сейчас Таня улыбнулась воспоминаниям о том дне. Он так и приносил ей съедобную траву и соцветия, а она неизменно ставила их в банки и горшочки, и в доме ее едва ощутимо пахло летом. Таня снова осторожно коснулась осыпающиеся колоски. Как она будет тут без Денри? Он уже на встрече с Итари, обсуждает планы полета в Илибург, радостный, возбужденный грядущими изменениями. А что остается ей? Последний букет завянет, и больше никто не принесет ей новый. Никто не посмотрит на нее так смело и хитро, не потреплет по голове горячей рукой. Не залезет в окно, принеся с собой запахи ветра, травы и камней, чтобы провести ночь в ее объятиях. Она снова останется одна.

Не отдавая себе отчет в том, что она делает, Таня набросила на плечи плащ и скользнула в синие сумерки. Солнце уже скрылось за острыми пиками скал, воздух стал свежим, стылым. В пещерах зажигали огни, драконы приступали к ужину. Таня кралась мимо них, вглядываясь в знакомые силуэты, и чувствовала себя преступницей, будто не имела права здесь находиться. Но если подумать, кому, как не ей, полагалось быть рядом с Денри в такой важный для него момент?

В одной из пещер Таня увидела Отори. Она уже снесла яйцо, и теперь сидела в любовно свитом гнезде и согревала его своим телом. Когда Таня узнала о радостном событии, она попросила драконицу посмотреть на него, всего одним глазком, на секундочку. Все-таки ей никогда не приходилось видеть такой диковинки. Но Отори зарычала, оскалилась.

— Уходи! Вы, люди, приходите к беде!

Таня пожала плечами. Было немного обидно, но у нее впереди вся жизнь, еще увидит не одно яйцо, не с одним дракошей понянчится.

Пещера Отори осталась позади, а вскоре и все жилища драконов. За их пределами никто не жег костров, и Таня вступила в прохладную зимнюю ночь, которая быстро сменила сумерки. Она старалась ступать тихо, как ее учил Денри, чувствовать землю под ногами, распределять вес так, чтобы оставаться незамеченной. Ее путь лежал через мертвую рощицу к Гремячему ручью. Подойти следовало со стороны раскидистого дерева, названия которому Таня не знала, зато знала, что под ним растут густые кусты, которые наверняка скроют ее от острого взгляда наставницы. Ох, и разозлится она, когда узнает о вылазке Тани! Но поступить по-другому было невозможно.

Таня издалека услышала голос Итари. Слов было еще не разобрать, но ошибки быть не могло. Ей отвечал Денри. Таня, всеми силами стараясь не шуметь, прокралась мимо каменных столбов к кустам, что росли за камнем сказаний, на котором летописец выбивал записи, обращенные к потомкам. Над головой Итари раскинулось высокое зимнее небо, и звезды лукаво подмигивали провинившимся детям. Поднялся холодный ветерок, прогнавший тепло дня, мелкие цветочки, усеявшие берег ручья, закрыли лепестки, будто нерадивая рукодельница рассыпала жемчужинки в траве. В низкой жаровне горел огонь, он бросал отблески на морды Итари и Денри. Сердце радостно сжалось при виде Денри, будто им уже пришлось пережить разлуку, и Таня сердито посмотрела на свою грудь, где под слоем одежды крутились ее взбесившиеся чувства. Как же ей не хотелось отпускать Денри, и пусть Великая Матерь смотрит в ее сердце!

— Верион все еще сидит в своем жилище, — говорила Итари. — Похоже, он впал в сон, и даже Великая Матерь не может разбудить его и велеть вернуться в обитель. Уэлл и Аррон мертвы. Как и Кейбл.

— Люди убили даже Кейбла? — прорычал Денри.

— Не люди. Это сделал Мангон. Назвал предателем и вызвал на поединок, в котором победил.

Таня сжала зубы, уговаривая себя оставаться тихой. Призраки прошлого один за другим выступали из темноты, окружая ее. Она вспомнила жаркую тесноту таверны “Красный Петух”, и боль Мангона от смерти безобидного Уэлла, который даже огнем дышать не мог, и его гнев от предательства Кейбла. Мангон не простил старого друга и отомстил ему. Исполнил ли он другие свои обещания? В памяти всплыли образы старых друзей, Росалинды и Жослена, грязных, измученных пребыванием в темнице. Тревоги, которые так умело смог прогнать Денри, вернулись, не утратив былой силы.

— Мангон остался единственным драконом в Илибурге, и пусть рядом с ним талантливые полководцы и верные люди, предателей больше. Они плетут интриги, и Мангон разрубает одну сеть, чтобы тут же угодить в другую. Илирия — последнее государство, которым правят драконы, и мы должны сохранить его за собой. Это наша главная задача, — Итари посмотрела на Денри, и ее глаза блеснули в темноте. — Мангон останется кардиналом и возглавит Великий Совет, тебе же нужно вникнуть в военную ситуацию и за несколько лет собрать вокруг себя лучших полководцев. Великим командующим за это время тебе не стать, но люди помогут, будь уверен. А также необходимо противостоять заговорщикам.

— У тебя есть подробные сведения? Кто предатель? Где находятся заговорщики? Какие у них планы? — спросил Денри, и тон его был на удивление деловым. Таким друга Таня никогда не видела, и сейчас смотрела на него во все глаза.

Итари мотнула головой.

— Нет, конечно. Я здесь, в обители, с вами, и все, что я знаю — это видения, которые послала мне Великая Матерь. Я знаю, что акеты треплют границы с юга, а Влация начала неуверенные поползновения с Востока.

— Но Влация же — союзник Илирии! — воскликнул Денри.

— Союзник. Но когда твой сосед раздираем противостояниями внутри и на границах, отчего же не оторвать и себе кусок?

— Пусть подождут, вот прилечу я в Илибург, — процедил молодой дракон.

— Денри! — строго оборвала его Итари. — Ты должен быть достоин места в Совете. Это тебе не битва на огненных просторах с друзьями, от твоих действий зависят жизни людей и судьба страны. Ты должен оставаться спокойным и мудрым, тебе пятьдесят лет в конце концов!

Денри посмотрел на мать, гордо подняв шипастый подбородок.

— Я не подведу тебя.

— Тебе нужно продержаться всего год. Потом Лонда будет готова и займет место дипломата, за ней пришлю и финансового советника. Может, Ронли согласится возглавить библиотеку, если его удастся отловить в Алом море. Но пока ситуация такая, какой я тебе ее описала.

— Когда мне отправляться?

— Как можно скорее, лучше в течение ближайших дней. Полетишь до Ажхады, там пересядешь на дирижабль. Он довезет тебя до Илибурга.

— Не проще ли сразу лететь до Илибурга?

— Не проще, — отозвалась Итари. — До меня дошли слухи, что у акетов есть оружие против драконов. Визиты Мангона с его разрушительными огненными нападениями как кость в горле у варваров. Я не знаю, правда это или нет, слухи я получила через пятые пасти, но рисковать не хочу. Тем более, ты будешь не один.

— Как это? — рычание Денри показалось недовольным. — Со мной полетит еще один дракон?

Итари тяжело вздохнула.

— К сожалению, не дракон. Менив, выходи! Хватит мять кусты!

Таня в этот момент грызла от волнения кулак да так и замерла с ним у рта. Ее раскрыли. В голове загудело, по телу разлился жар. Давно Итари знает, что она подслушивает? Зная наставницу, можно не сомневаться: с самого начала. Таня чувствовала себя провинившейся школьницей, и никак не могла заставить себя выйти в круг света, что лился от жаровни. Драконы смотрели на нее, молчаливые, серьезные, и ждали. Даже Денри казался недовольным, за пять лет Таня научилась различать выражение драконьих морд. Она продолжала стоять в спасительной тени, как будто играла в прятки, как будто, пока она не признала поражение, ее не видно.