— Подожди, — остановил её Кэлин. — Это собственность какого-то Лостра. Мы не имеем права…

— Это дом Фарухи, — с нажимом повторила Таня. — Плевать я хотела на Лостра.

Она толкнула дверь, и та открылась внутрь, повиснув на одной петле. Друзья вступили в холодное душное нутро дома одновременно и замерли: здесь было пусто, ни стола, ни стульев, ни даже подобия кровати, а все поверхности покрывала вязь драконьего языка. Буквы были выведены, скорее всего, углём или золой, и многие стерлись, но большинство можно было прочесть.

— Это очень странно, — выдохнул Кэлин.

— Брат, найди скорее повозку и давай сваливать отсюда, — попросил Рому сиплым голосом. — Я за Зеной присмотрю.

Таня едва ли заметила, как вышел Кэлин. Она, задрав голову, бросила по грязной комнате, вглядываясь в грубо начертанные буквы. Тогда, шесть лет назад, она не имела и шанса что-то прочитать, но теперь всё было по-другому. В сердце родилось волнение. Это чувство, сначала неокрепшее, трепетало и росло, заливая грудь странным беспокойством. Не в силах прочитать отрывок в углу, Таня бросилась к окну и содрала пленку, царапая заледеневшие пальцы о гвоздики.

— Зена, ты чего? — спросил Рому, неловко переминаясь на месте. — Ты странная какая-то.

— Смотри, — Таня схватила его за рукав и потащила к дальней стене. — Похоже, эти записи самые старые. Видишь?

— Меня зовут Чада Мейер, — послушно прочитал Рому. — Это повторяется по всем стенам.

— Да, — возбуждённо подтвердила Таня. — Как будто она боялась забыть, понимаешь? — она уронила руки и оглядела комнату с чувством восхищения и страха одновременно. — Что произошло с тобой, Чада Мейер?

Она некоторое время шла вдоль стен, пока не воскликнула:

— Вот! “Я Чада Мейер. Я родилась в Мейер-Холт, что в землях Лакостах. Моя мать…” Тут не видно. Ага! “Отец сослал…” Рому, что значит — сослал?

— Отправил, — ответил Рому. Он всем видом показывал, как ему не нравится внезапная одержимость подруги странными письменами.

— “Сослал в какой-то домик”. Хм. “Я жила там до шестнадцати лет. Гуляла в саду…” Собаки, кошечки, так, — Таня скользила пальцем по строкам, пропуская моменты, которые казались ей неинтересными. — “Когда мне исполнилось шестнадцать, отец позвал меня к себе и сказал, что я должна выйти замуж за Ситра Альбеску”. Смотри, она исписала несколько строк этим именем, а вот тут уголёк сломался. “В Илибурге меня поселили у тётушки Ириссы. Я замечала, что у меня пропадали вещи, украшения, одежда. Я не понимала, что это значит. В назначенный день я оделась и отправилась на встречу с женихом, но меня не пустили на порог. Потому что Чада Мейер уже при…” Тут не понятно, наверное, приехала. “Меня прогнали, на меня спустили собак, но я спряталась. Когда двое вышли из дома к экипажу, я подбежала к ним, чтобы доказать, что я и есть Чада. О ужас! У неё было моё лицо, мои вещи и украшения. Он назвал меня самозванкой, велел убираться. Ситр Альбеску. Ситр Альбеску…” Тут, кажется, у неё опять случился приступ, всё исписано именами, — Таня шла вдоль стен в поисках вменяемого кусочка. — “Я пришла к отцу. Он не смотрел на меня. Он сказал, что его дочь замужем. Его дочь теперь Альбеску. А я никто. Никто. Никто”. Рому, — она повернулась к другу, — как же так?

***

— И вот я думаю, как так могло получиться, что девушки как будто не стало, что на её месте оказалась другая? — Таня говорила быстро, и хлебные крошки вылетали у неё изо рта, но всем вокруг было плевать. Щеки её раскраснелись после холода и цветом напоминали спелую малину. Перемерзшие пальцы ломило, кожа стала красной и цепкой. — Так ведь только в книгах бывает.

— А напомни-ка, как ты фамилию говорила? — дедушка Дорд прищурился, будто пытался разглядеть что-то мелкое.

— Мейер? Альбеску?

— Альбеску! Ну-ка, Кэлин, вспоминай, — велел Дорд, — кто это такой. Фамилия даже мне знакома, ты уж наверняка знаешь.

— Что тут вспоминать-то? — проговорил Кэлин негромко. Он взгляда не бросил на Таню с тех пор, как они вернулись в убежище, и за столом сидел молча, отправляя в рот ложку за ложкой, даже на полдюйма не поворачивая головы. — Это сенатор, прошёл выборы около десяти лет назад. Мутный тип.

— Ничего себе! Откуда ты знаешь? — спросила Таня, но её вопрос остался без ответа.

— Вооот, — протянул дедушка Дорд. — Но до сенатора ты не доберешься, так что можно только гадать, что там у него с этой твоей Чадой случилось.

Таня задумчиво стучала ложкой по столу.

— Не дотянусь, говоришь? Это надо еще проверить.

Она представила, как просит Мангона прижать Альбеску с стене и выяснить, что произошло на самом деле с его женой. И тут же сердце зашлось: она же решила никогда больше с Адрианом не видеться. Тане, измученной стыдом, это показалось самым верным решением: если она никогда больше не посмотрим в глаза Мангону, то не придётся видеть презрение на его лице и проваливаться под землю тоже. Это был отличный план — никогда больше не попадаться ему, но Таня самой себе не верила ни на грамм.

Ужин был закончен, когда последние из призраков вернулись с завода и поели. Несмотря на усталость, они были довольны: был день выдачи денег, и каждый принёс свою долю в общий котёл. Постепенно зал опустел. Погасли лампы, смолкли голоса. В просторной комнате стало холодно и гулко. Только дедушка Дорд склонился над своей шахматной доской да Кэлин давал последние наставления Мирче: завтра он отправлялся в город с очередной пачкой листовок.

— Кэлин, я пойду с ним, не против? — спросила Таня. На этой неделе она не отправляла отчёт драконам, а те наверняка хотели бы знать, что она добралась до убежища целой.

— Сиди здесь, — ответил Кэлин резко и холодно. Тане показалось, если бы он мог её толкнуть, он бы сделал это.

— Да что с ним не так? — растерянно развела руками Таня, когда Кэлин тоже отправился спать.

— Ты что, правда не видишь? — спросил Мирча. Он все чаще задерживался допоздна, принимал участие в обсуждениях и выбирался в город один, чем невероятно гордился. Он становился мужчиной и получал от этого удовольствие, и Таня поймала себя на мысли, что хочется закричать: “Стой! Там, во взрослой жизни, одно дерьмо. Тебя точно поломает, твоё сердце разобьется и по нему проедутся катком. Задержись подольше в юности, дай себе время”. Но она каждый раз молчала, потому что не была готова отвечать на вопросы, которые обязательно последуют.

— Я думал, вы взрослые типа умные, знаете уже что-то. А вы тоже ни беса ни понимаете, да? — продолжал Мирча, складывая руки на груди с особой дерзостью, почти развязно.

— Да, это страшная тайна взрослых: они тоже ничего не понимают. Никому не рассказывай, — хмуро ответила Таня.

— Ты нравишься ему, — усмехнулся Мирча. — Это очевидно. Не знаю, что там сегодня случилось, но он сказал что-то типа: “Кажется, единственный способ понравится женщине, — зажать её в подворотне”, — Мирча опустил руки и чуть развел их в стороны, имитируя широкую спину, нахмурился и понизил голос, подражая Кэлину.

— О Матерь! — простонала Таня, опускаясь на стул и пряча лицо в руках. Зажать в подворотне! Значит, вот так это выглядело со стороны, вот такого о ней теперь мнения? А Мангон? Он тоже? Нет, решила она, больше никогда не встречаться — самое верное решение.

— Ну я это… пойду. Спокойной ночи, Зена и дедушка Дорд.

— Спокойной ночи, Мирча, — отозвался Дорд, а Таня только промычала что-то невнятное в сложенные ладони.

В бывшем промышленном зале, который теперь служил призракам гостиной, воцарилась тишина. Никто не мешал Тане предаваться стыду и самобичеванию, и она могла вдоволь насладиться жгучим чувством, что плавил внутренности. День оказался чересчур богат на эмоции, и она думала, что лучше бы выдержала несколько стычек с жандармами Илибурга, чем пережила бы это ещё раз. Невыносим был не только стыд, но и сладкое томление, которое вызывали воспоминания о губах Мангона, о его запахе и пальцах на талии. Таня корила себя за эти чувства, практически ненавидела их и себя в них, но они снова и снова всплывали перед внутренним взором, соблазняя и изматывая.