Голова тяжёлая. Низ затылка. Тупое давление, как если бы кто-то положил ладонь и надавил. Не мигрень. У той есть ритм. Это — мёртвый вес. Телевизор выключен — сам или Антон нажал кнопку, он не помнил. Тишина полная. Кран капал. Капля. Тишина. Капля. Тишина. Темно — на кухне не горело, в коридоре не горело; свет от монитора из комнаты проникал слабо, зеленоватый, через два дверных проёма. Ночь в квартире, где-то над мокрым двором. Окно — серое пятно, фонарь через штору, мокрый двор. За стеной соседка ещё смотрела телевизор — бубнёж через бетон, вечерние новости или дачная программа. Десять пятнадцать вечера. Ирина Петровна ложилась в одиннадцать каждый день. Пылесос по утрам. Телевизор до одиннадцати. Расписание. Люди живут по расписанию. Антон раньше тоже жил.

Встал. Ноги не послушались — секунду стоял, держась за край стола, потом за стену. Кровь ушла из ступней. Покалывание, потом тяжесть, потом — нормально. В коридоре зазвонил телефон.

Коричневый настенный телефон, с дисковым набором. Антон снял трубку на втором звонке. Трубка тяжёлая, холодная. Линия шуршала — не московский шум, другой, хуже, словно сигнал шёл через лишний узел или через автомат на плохой линии.

— Ант?

Катин голос. Тихий, напряжённый. Интонация вверх — как всегда, когда она не уверена.

— Я. Ты где?

— Нигде. Просто… не дома.

Пауза. Антон слышал фон: гудение, далёкий разговор, может быть чужой телевизор. Не квартира. Не школа. Не подруга Маринка — у Маринки дома тихо, она живёт одна с матерью.

— Всё нормально, — сказала Катя. Слишком быстро. Слишком ровно.

— У тебя всё в порядке?

— Да. Да, всё нормально. Просто Лёша… — оборвала. Глотнула. — А у тебя что? Ты сам чего звон… — сбилась, поняла, что звонит она, не он. — Ну, в общем. У тебя что?

Антон услышал «Лёша» и услышал обрыв. Что-то не так. Лёша из параллельного класса, который «нормальный» и носит очки, и записывал кассету с Prodigy. Что-то с Лёшей. Катя оборвала и к этому не вернулась. Этого достаточно.

— Ничего, — сказал Антон. Получилось ровно, нормально — так говорит брат, который проверяет сестру в пятницу вечером. Под этим ровным голосом были руки, которые пахли пластмассой, и девять мёртвых, и шестьдесят семь процентов, и Виктор Гавриленко из Касимова. Снаружи ничего не проступало.

— Проверяю тебя.

Пауза. Четыре секунды. Антон считал. Счёт ещё работал. Четыре секунды — ровно столько Катя думала, прежде чем ответить. Обычно отвечала на второй.

— Я в порядке, — сказала Катя. Выдох. — Правда. Ты-то как? Что-то у тебя голос…

— Нормально.

— Нет, Ант. Правда. Ты как будто простудился. Или не спал. Или что-то.

— Ты домой когда?

— Позже. Не жди. — Пауза. Тише: — Спокойной ночи. Я тебя люблю.

Сказала. Тихо. Катя говорила «люблю» редко — не потому что не любила, а потому что в шестнадцать лет это слово стоит дороже, чем потом. Антон знал. Катя знала, что он знает.

— И я тебя, — сказал Антон. Голос вышел ровный. Чужой. — Позвони потом.

Гудок. Катя повесила. Антон ещё секунду держал трубку, слушал длинный гудок, потом положил. Трубка вернулась на рычаг с тихим щелчком. В комнате, над монитором, белел календарь с пингвинихой. Девятнадцатое ноября 1999, пятница. Антон обвёл взглядом дату, как проверяют показания прибора — не для информации, а чтобы убедиться, что прибор работает.

Щёки сухие. Глаза сухие. Горло — не совсем, комок стоял где-то за кадыком и не проходил. Антон не плакал. Не мог или не умел — он не знал. Катя была где-то не дома, с тем самым Лёшей, на гнилой линии, в ноябре, в шестнадцать лет, и она сказала «люблю», и Антон ничего не мог с этим сделать.

Катя в восемь лет. Помпончик на вязаной шапке, красный, болтался, держался на одной нитке, и Антон каждый раз думал: сейчас оторвётся. Не отрывался. Мать на работе, отец уже ушёл — в другой город, в другую жизнь, без объяснений, без звонка на день рождения, без адреса. Антон вёл Катю за руку в первый класс. Портфель тяжёлый, синий, с мультиком на клапане, Катя маленькая, рука горячая. Она сжимала его пальцы крепко — не от страха, а от привычки, потому что Антон был то, за что она держалась. Не отпускала даже на перекрёстке, даже когда он сказал: «Всё, мы пришли, отпусти». Он не помнил, какого числа это было. Первое сентября какого-то года. Знал только: тогда он был её старшим братом. Человеком, который ведёт за руку. Сейчас он был её неподъёмной ответственностью — человеком, который сидит на полу кухни и не может поднять телефонную трубку, чтобы спросить: кто такой Лёша и что он с тобой делает.

Вернулся на кухню. Сел на пол, спиной к холодильнику. Выдохнул. Холодильник выключился — пауза, тишина, — потом включился снова. Гул вернулся. Пол холодный через тонкий носок, кафель неровный, одна плитка чуть выше другой. Антон не стал искать тапочки. Не стал вставать. Не стал включать свет. Просто сидел. Тело, которое ходило на кухню, к телефону и обратно, устало от этих маршрутов и отказывалось от новых.

Время прошло. Сколько — Антон не знал. Может, двадцать минут. Может, час. Кран капал. Холодильник гудел. За стеной тишина — Ирина Петровна заснула. За окном тоже тишина, только Варшавка вдали, совсем тихо. Город затихал. Пятничный город ложился спать.

Встал. Пошёл в коридор. Постоял у двери в Катину комнату. Не открыл. Вернулся на кухню. Сел. Зачем вставал — не вспомнил.

На мониторе в комнате мигал индикатор непрочитанной почты. Антон видел его из кухни через коридор — зелёный огонёк, мигающий раз в три секунды. Почта. Кто-то написал. Антон не вставал. Огонёк мигал. Через пять минут встал — потому что огонёк мигал, и мигание было единственным движением в квартире, кроме крана.

Сел за монитор. Открыл почту. Во входящих — одно сообщение.

Антон прочитал. Ещё раз. Буквы знакомые, формат знакомый — сетевое письмо, сухое, сжатое, без лишнего. Тимуров стиль. Без вопросов, без обвинений. «Брат, ты куда пропал?» — без «почему». «Я здесь» — без «объясни». Тимур никогда не давил. Тимур просто стоял рядом и ждал.

Серёгу таскают. Третий день. Банк. Он сам не понимает, за что.

А Антон понимал.

Из-за тех файлов. Из-за банковского дозвона, который Серёга показал ему в баре. Из-за сотен маршрутных карточек, которые Агент скопировал в биохимическую память и потом использовал для перенаправления. Из-за Серёгиного доверия, которое Антон превратил в доступ, а доступ — в катастрофу. У банка нет ясного подозреваемого — только аномалия в логах и ночное скачивание через удалённый вход, которым пользовался Серёга. И Серёга — ближайший. Его доступ. Модемный пул, который он обслуживал. Тот, кого проще уволить, чем искать настоящую причину.

Настоящая причина сидела на полу кухни в Чертанове и читала почту.

— Я знаю, — сказал Антон вслух. В темноту. — Я знаю, за что.

Серёга тогда запнулся на слове «батя». В баре, за столом, после третьей рюмки. Антон сидел рядом и слушал, и крал, и слушал, и крал. Два действия одновременно. Как дуплексный модем — приём и передача на одной линии. Принимал Серёгину боль и передавал Серёгины данные. Параллельно. Без конфликта. Вот чего не должно было быть — конфликта. А он был, и Агент его зарегистрировал как «эмоциональный конфликт», и субагент не закрылся, и Серёга не знает.

Тимур ждёт ответа. Антон не ответит. Не сейчас. Он не знал, что написать. «Брат, это я» — нельзя. «Брат, я не знал» — ложь. «Брат, прости» — не поможет. Для того, что Антон сделал с Серёгой, в русском языке было достаточно слов. Но ни одно из них не помещалось в одно письмо.

Закрыл почту. Монитор мерцал зелёным — файловый экран, курсор. Антон не выключил. Встал. Медленно — тело не хотело вставать, тело хотело сидеть в кресле и ничего не делать, но кресло было в комнате, а Антон шёл на кухню, потому что пол кухни стал местом, где он сидел. Не спальня, не диван — кафельный пол у холодильника. Место, которое он выбрал, не выбирая.