— Документики, пожалуйста.

Антон достал паспорт. Милиционер взял, раскрыл. Крутил в руках. Долго, медленно — словно читал не регистрацию, а гороскоп. Страницы шуршали под пальцами.

— С военкоматом у тебя как?

— Нормально.

Милиционер посмотрел на него. Глаза обычные, не злые, не добрые. Глаза человека на работе.

— Смотри. Тебе двадцать три. Скоро ждать перестанут.

Отпустил. Антон шёл дальше по ночной Тверской, мимо закрытых витрин и припаркованных машин, и ничего не было, и ничего не случилось, и эхо от «скоро ждать перестанут» звенело в голове три квартала, четыре, пять, до самого метро.

Вспышки ушли. Антон сидел, прижав ладони к клеёнке.

— Видел, калькулятор? Это не «правовые инструменты». Если я приду с таким разговором, меня примут за стукача, психа или соучастника. А потом спросят, откуда я это знаю. Тебя показать нельзя.

Пауза. Долгая — три секунды, четыре. Синий прямоугольник «думал». Антон видел это редко: обычно ответ приходил быстро, за полсекунды, словно уже лежал наготове. Когда задержка — калькулятор лез глубже, туда, где готового ответа не было.

Запрос данных из базовой модели. Милиция в 1999 — нестабильная локальная система. Коррупционный уровень: высокий. Эффективность правовых инструментов: низкая. Требуется уточнение в локальном контуре.

Требуется уточнение. Хорошо. Пусть уточняет.

Он взял обрывок бумаги из стопки на подоконнике — старый счёт за телефон, обратная сторона чистая — и карандаш.

— Знаешь что, калькулятор. Я пойду. Пойду в милицию.

Нормальные люди в милицию не ходят. Туда попадают по беде, по глупости или по работе. Антон шёл из-за чужой ошибки.

— Не потому, что я думаю, что получится. А потому, что хочу увидеть, куда не попадает задание.

Написал черновик. Быстро, криво, на обороте счёта за телефон: «оппозиционный штаб», «район Басманный», «предположительные нарушения закона при подготовке к выборам». Ни имён, ни адресов. Не заявление — конспект разговора, которого не будет.

«Предположительные нарушения» — хороший термин. Ни о чём. Дежурный глянет и спросит: «А вы, собственно, кто?»

Сложил бумажку вчетверо, сунул во внутренний карман, обулся и вышел.

Осень снаружи была холоднее, чем утром. Солнце уже уходило за девятиэтажки. До ОВД «Чертаново Северное» — десять минут пешком. Антон однажды возил туда Пашку за найденным паспортом; заявление потом потеряли. Обычное отделение.

В голове — ни плана, ни надежды. Только сухое рабочее любопытство: как выглядит место, куда Оператор адресовал свой красивый текст.

У метро Чертановская пахло беляшами, мокрым асфальтом и дешёвыми сигаретами.

У входа в метро двое милиционеров в синей форме, молодые, двадцать два — двадцать пять. Один держит паспорт в руках. Перед ним мужчина лет тридцати, с большой сумкой, тёмные волосы, тёмные глаза, лицо напряжённое, но тело спокойное — стоит ровно, руки по швам. Напарник смотрит в сумку.

Антон остановился в стороне, не подходя. Смотрел.

— Регистрация?

— Есть. Там написано.

— Вижу, где написано. Срок?

— До пятнадцатого декабря.

— А билет обратно?

Мужчина молча достал билет. Милиционер посмотрел. Кивнул. Сказал что-то напарнику, тот кивнул тоже. Мужчина забрал документы, подобрал сумку, пошёл к метро. Не обернулся. Они уже смотрели на следующего.

У мужика документы в порядке — регистрация, билет, всё. И всё равно его тормозят. А у Антона — летняя повестка, которую он не получал, потому что не открыл дверь. Формально нет. Фактически уклонист. Двадцать четыре года, октябрь через неделю, Чечня по телевизору каждый вечер. Если сунуться в отделение, про военкомат спросят раньше, чем про Басманный.

Мысль обожгла и ушла, оставив холодок — не страх, а расчёт. Антон пошёл дальше. Как инженер, который знает, что стенд неисправен, но всё равно включает — не чтобы получить результат, а чтобы увидеть, как именно ломается.

Серое трёхэтажное здание. Грязные окна с решётками, бледный дневной свет, бежевая стена с ржавыми подтёками. У входа помятая грязно-белая «семёрка» с бампером на проволоке. У двери курил рыхлый молодой милиционер, от него несло дешёвым табаком. На бумажной табличке фломастером: «Приёмная. Часы работы: 10:00-17:00. Перерыв: 13:00-14:00». Рядом пожелтевший плакат про работу в органах.

Антон встал у ларька напротив. В витрине — конфеты, сигареты, батончики, жвачки с вкладышами. Те самые. Коля Фёдоров, вкладыш, синяк. Память замкнула круг. Продавщица в синем переднике листала под прилавком какой-то женский журнал и на Антона не смотрела.

Антон посмотрел на дверь отделения.

В углу зрения:

Целевое здание в прямой видимости. Задача: войти, подать заявление, передать

информацию. Время: 30-40 минут. Камеры наблюдения: не обнаружены.

— Камеры, — сказал Антон. — Опять камеры. В райотделе девяносто девятого ксерокс один на отделение, и тот сломан.

Агент не ответил.

— Риск известен, — добавил Антон. — Я тебе показал.

Пауза. Потом:

Коррекция. Риск: высокий. Вероятность успешного выполнения: низкая. Требуется пересчёт альтернатив.

Пусть пересчитывает. Милиционер докурил, бросил окурок на асфальт и вернулся внутрь. Дверь была деревянная, облупленная на углах, с тусклой латунной ручкой.

Мимо отделения прошёл дворник, пожилой, в оранжевом жилете поверх телогрейки, с метлой. Метла деревянная, рабочая, с растрёпанным прутом. Из двери высунулся другой милиционер:

— Петрович! Убери уже этот мусор от двери! Третий день прошу!

Петрович молча повернулся, начал мести окурки от крыльца. Медленно, обстоятельно — так убирают свой двор, а не чужой. Тот ушёл обратно. Петрович мёл. Окурки летели в кучу у бордюра.

Антон смотрел: вот она, милиция — Петрович с метлой, милиционер в двери, «семёрка» на проволоке. Где-то там, в будущем, это называлось «нейтрализацией цели через правовые инструменты». Смешно, как всё окончательно сломанное.

В пельменной напротив Антон взял пельмени и чай и сел у окна.

Внутри жёлтые стены, клетчатые скатерти, уксус на столах, общий самовар с капающим краником. Из окна — дверь отделения, Петрович с метлой, «Жигули» с помятым крылом.

В углу кафе — маленький цветной «Рекорд», работал на ОРТ. Звук негромкий, но разборчивый. В кадре — мужчина с уверенным телевизионным лицом, из тех, кто привык говорить в камеру:

«…наши войска продвигаются на севере Чечни. Группировка федеральных сил контролирует район реки Терек. Потери среди мирного населения минимальны…»

Антон ковырял пельмень пластмассовой вилкой — зубчик один обломан, привычно. На экране — пацаны в камуфляже, техника, дым. Лица молодые. Двадцать лет, может, двадцать один. Один из них улыбается в камеру — потому что камера, потому что телевизор, потому что двадцать лет и ещё не понимаешь, что дым за спиной — настоящий. Призывники.

Мне двадцать четыре. Если повестка снова придёт — а она придёт, потому что осень и Чечня и военкомат не забывает — я всё равно в группе. Четыре месяца до двадцати пяти. Четыре месяца.

К горлу подкатило — не от пельменей. Отделение напротив, Чечня в телевизоре, он сам с черновиком «заявления» в кармане — всё сошлось слишком ровно. Антон посмотрел на свои руки. Вчера этими руками он резал провода. Сейчас держал пластмассовую вилку с обломанным зубчиком. Разницы было меньше, чем хотелось.

За соседним столом два мужика спорили про футбол: «Спартак» в этом году — позор, «ЦСКА» не лучше, три-ноль есть три-ноль. Антон не слушал.

Антон съел пельмень. Пельмень был обычный — тесто толстое, мяса мало, укроп сверху из декоративных соображений.