Два рыболовных судна раскачивались на волнах в естественной бухте, огражденной рифами. О рифы с грохотом разбивались волны, поэтому мне не нужно было беспокоиться по поводу шума, забираясь на палубу ближайшего ко мне судна. Беспокоиться нужно было о том, что меня могли увидеть из домов на берегу. — Фонарь, закрепленный на сарае, где топили жир, был достаточно ярок и направлен прямо в эту сторону. Но мои заботы по этому поводу были ничтожны по сравнению с благодарностью за то, что этот фонарь вообще есть, — мне не пришлось тащить с собой лишний груз. Да и не факт, что удалось бы сохранить фонарь целым, учитывая то количество синяков, которые я себе понаставил. А так — неплохой маяк для моей, оставленной на яхте, команды.

Это были обычные рыболовные судна с дизельным двигателем, около пятнадцати метров длиной, способные выдержать любой шторм. Всё на них находилось в образцовом порядке — на палубе и в других местах не было ничего лишнего. Настоящие добротные рыболовные судна. Мои надежды на благополучный исход моей операции стали возрастать. Правда, ничего другого я все равно выдумать не мог, вариант «Б» в плане отсутствовал.

Я подплыл к берегу, спрятал акваланг чуть выше черты  прилива и направился  к сараю для разделки акул, стараясь держаться в тени. В сарае я обнаружил лебедки, стальные чаны, целый арсенал всевозможного инструмента, печи для вытапливания жира. Там же валялись останки акул, издающие такое зловоние, которого я, пожалуй, не знавал за всю свою жизнь. Поэтому мой уход больше походил на бегство.

В первом доме я ничего не нашел. Я посветил фонариком в разбитые окна. В доме — никого. Он выглядел таким заброшенным, словно там полсотни лет никто не бывал. Уильямс говорил, что этот клочок земли оставили еще до Первой мировой войны, и в это верилось сразу. Лишь обои выглядели так, словно были наклеены только вчера — необъяснимый феномен. Заботливая хозяйка наклеила обои по пятнадцать центов за метр и пятьдесят лет спустя они нельзя сказать, что выглядели новыми, но не отклеились, не разлохматились. Этим занималась именно хозяйка (она вполне могла приходиться бабушкой кому-нибудь из вас), поскольку в те времена мужики считали ниже своего достоинства помогать женщинам.

Второй дом оказался таким же заброшенным.

В третьем, который далее всего отстоял от сарая для разделки акул, жили рыбаки. Выбор их был вполне объясним. — По возможности дальше от вонючего сарая! Если бы спросили у меня, я бы им посоветовал перенести дом еще дальше — на другой конец острова. Но, возможно, это моя личная, субъективная реакция. Возможно, смрад сарая был для рыбаков приблизительно тем же самым, что и жидкие аммиачные удобрения для швейцарских крестьян — запахом успеха и благополучия! Привыкнуть можно ко всему.

Я осторожно открыл смазанную акульим жиром дверь и, войдя, снова включил фонарик. Эта  гостиная давала полное представление о внутреннем мире проживающих. С одной стороны вдоль всей стены стояли стеллажи. На них коробки с консервами, штук двадцать ящиков с виски и бесчисленное множество ящиков с пивом. Три другие стены, на которых почти не осталось обоев, были увешаны картинами, какие обычно не встретишь в музеях и художественных галереях высшего класса. Некоторые из них даже можно было отнести к порнографии. Мебель гостиной была изготовлена явно не искусным мастером. Думаю большинство обитателей этого дома с удовольствием сидят здесь из года в год, даже не думая выбраться куда-нибудь на курорт в теплые края! Я открыл дверь, ведущую внутрь дома. Коридор. Две двери с правой стороны, три с левой.  Раз справа две двери, значит комнаты там больше, чем слева, и шеф, по всей вероятности, занимает одну из них. Я осторожно открыл первую дверь справа.

В свете карманного фонарика я увидел до удивления хорошо обставленную комнату. Красивый ковер, тяжелые занавеси, несколько массивных кресел, дубовый спальный гарнитур, двуспальная кровать и книжная полка. Над кроватью электрическая лампочка с абажуром. Этот парень, видимо, придает большое значение домашнему уюту. Рядом с дверью находился выключатель. Я нажал его, и вспыхнул свет.

На двуспальной кровати лежал только один человек, но свободного места на постели практически не оставалось. Довольно трудно определить рост лежащего, но если бы этот парень попытался резко встать во весь рост в комнате с потолком высотой меньше ста девяноста сантиметров, он бы получил сотрясение мозга. Парень лежал, повернувшись ко мне лицом. Густые пряди темных волос спадали на лоб, роскошная черная борода. Человек крепко спал.

Я подошел к нему и ткнул в ребра стволом пистолета с силой достаточной, чтобы разбудить парня такого комплекции:

— Просыпайся.

Он проснулся. Я отступил от кровати на почтительное расстояние. Он потер глаза волосатой рукой, оперся о кровать и сел. Меня бы не удивило, если бы на нем оказалась медвежья шкура, но он был в пижаме, которая свидетельствовала о хорошем вкусе.

Почтенные граждане, которых в ночной час будят незнакомцы с пистолетами, реагируют на это самым различным образом. Начиная от страха и ужаса и кончая слепой яростью. Бородач повел себя иначе. Он уставился на меня из-под своих густых, свисающих темных бровей, и выражение его глаз напомнило мне глаза бенгальского тигра, готовящегося к прыжку. Я отступил еще на шаг:

— Не делай глупостей.

— Убери пистолет, сынок, — ответил он.  Низкий рокочущий голос, казалось, исходил из глубин пещеры. — Убери. Иначе встану, заберу и, гарантирую, тебе это не понравится. Стрелять все равно не станешь — прибегут мои парни.

— Вообще-то, успею смыться через окно — возразил я и вежливо добавил: — Может поговорим без угроз?

На какое-то мгновение он задумался, а потом кивнул утвердительно, протянув руку к столику, взял большую черную сигару и закурил. Причем ни на секунду не спуская с меня глаз. В комнате сразу завоняло. И так как считается невежливым бежать и открывать окно без разрешения хозяина, пришлось терпеть. Запах этой сигары был почище зловония сарая для разделки акульих туш, а  сигары Дядюшки Артура теперь казались чем-то вроде духов Шарлотты.

— Прошу извинить за вторжение. Вы — Тим Хатчинсон?

— Точно. А кто ты, сынок?

— Филипп Калверт. Я хотел бы воспользоваться вашим передатчиком, чтобы связаться с Лондоном. Кроме того, мне нужна помощь. И вы даже представить себе не можете, как срочно она нужна. Если вы мне не поможете, то погибнет много людей и много миллионов фунтов стерлингов достанутся их убийцам.

Он проследил за тем, как одно из его особенно вонючих облаков поднялось к потолку, а потом снова устремил на меня свой взгляд:

— А ты шутник, сынок, сам-то, часом, не бандит?

— Я — бандит? Я — сынок? В таком случае ты — здоровенная черная обезьяна! Мне не до шуток Тим Хатчинсон!

Он подался вперед. Его глубоко сидящие, черные угольки-глаза были не такими дружелюбными, как мне хотелось. А потом он расслабился и рассмеялся:

— Туше, как имела обыкновение говорить моя воспитательница-француженка. Может быть, вы действительно не шутите, да и на бандита вы… глаза не те. Кто вы, Калверт?

Снова я встал перед альтернативой. Этот человек поможет мне только в том случае, если я скажу правду. А мне очень бы пригодилась помощь такого человека. И второй раз за эту ночь, и второй раз за свою жизнь я сказал:

— Я — агент британской секретной службы. — В этот момент я был рад, что Дядюшка Артур далеко отсюда боролся в бурном море за свою жизнь. Его кровяное давление и без того было выше нормы, а то, что я сделаю сейчас, может спокойно довести его до инфаркта.

Австралиец какое-то время размышлял над моими словами, а потом проговорил:

— Из секретной службы… Наверное, вы действительно оттуда или… или из сумасшедшего дома. Ведь в этом не признаются.

— Я вынужден. Все равно это станет понятно после того, как я расскажу вам все.

И я рассказал. Но, в отличие от Шарлотты и Макдональда, Хатчинсон узнал не просто правду, но полную правду.