Писалась она как рецензия на сборник украинских песен.
Для Гоголя существовала Россия песни, она же Россия истории, и Россия «Мертвых душ» – помещичья и чиновничья.
Запад после Наполеоновских войн имел свой путь, путь приобретателей короля Людовика, ходящего на рынок с зонтиком, говорящего народу «обогащайтесь».
Пиквик страдает от несовершенства английских законов, но Англией он доволен. Пиквик торговал с колониями, у него есть деньги.
Несчастье Пиквика – это случайное пребывание в долговой тюрьме.
Сделайте Чичикова моложе, привлекательней, разверните намек о лице Наполеона, – вы получите героев Стендаля и Бальзака.
У Стендаля и Бальзака нет мысли о народной песне.
Гоголь думал: деловые люди, приобретатели должны перестроить Россию, должны вывести ее из тупика, иначе – «нет лошадей».
Вместо этого он видел плутов и взяточников, «которые умеют обойти всякий указ, для которых новый указ есть только новая пожива, новое средство загромоздить большею сложностию всякое отправление дел, бросить новое бревно под ноги человеку».
Самый устав, которым пользовался Чичиков, самая возможность заклада душ очень злободневна. Это только что было разрешено и сейчас же сделалось основой для новой спекуляции.
Может ли Чичиков стать положительным типом? Это вопрос о судьбах России.
Гоголь не решил вопроса с Чичиковым, он пытался опоэтизировать его, дать ему намек на любовь, слить его с песней.
Гоголь попытался проверить Чичикова русской историей, сведя его с генералом Бетрищевым. Генерала Бетрищева Гоголь писал долго, сохранились выписки из истории Финляндского полка.
Бетрищев должен был взять на себя больше исторического материала, и вот Бетрищев встречается с Чичиковым.
Встреча мирная. Чичиков изменился за это время. Он стал остроумнее, бойчее, с него сошел сантиментализм. Случайно Чичиков сказал, что Тентетников пишет историю отечественных генералов. Молодой человек был вызван на свидание с Бетрищевым. Тентетников говорил о том, что не генералы, а народ победил в 12‑м году.
Он отвечал, что не его дело писать историю кампании, отдельных сражений и отдельных личностей, игравших роль в этой войне, что не этими геройскими подвигами замечателен 12‑й год, что много было историков этого времени и без него; но что надобно взглянуть на эту эпоху с другой стороны: важно, по его мнению, то, что весь народ встал, как один человек, в защиту отечества. Тентетников говорил довольно долго и с увлечением, весь проникнулся в эту минуту чувством любви к России. Бетрищев слушал его с восторгом, и в первый раз такое живое, теплое слово коснулось его слуха. Слеза, как брильянт чистейшей воды, повисла в седых усах. Генерал был прекрасен; а Улинька? Она вся впилась глазами в Тентетникова; она, казалось, ловила с жадностью каждое его слово; она, как музыкой, упивалась его речами.
Генерал хоть на минуту может стать участником русской истории, отказываясь от того, что сам ее выражает.
Чичиков в русской истории не участник, он ею пользуется, но создавать не хочет.
…Чичиков, желая поместить и свое слово, первый прервал молчание. «Да, сказал он, страшные холода были в 12‑м году». «Не о холодах тут речь», заметил генерал, посмотрев на него строго.
Разговор Чичикова о холодах – это разговор о том, что победа 12‑го года объясняется географическими особенностями России. Если дело в холодах, то, значит, дело не в русском народе.
Об этом писали очень много, много спорили и за столом генерала спорили еще один раз.
Гоголь примеряет Чичикова на русскую историю. Не получается. Нет у Чичикова доли в будущем.
Гоголь писал:
Где же тот, кто бы на родном языке русской души нашей умел бы нам сказать это всемогущее слово: «вперед!» …Какими слезами, какой любовью заплатили бы ему!
Откупщик Муразов, Костанжогло, и Чичиков, и Герман этого слова сказать не могут.
Гоголь хотел показать Чичикова в его росте, хотел дать путь превращения хищника в гражданина.
Он хотел дать в Чичикове национальные русские черты, он не считал Чичикова мертвой душой, поэтому он хотел дать ему возможность прикоснуться к поэзии лирических отступлений.
Для этого нужно было принять мир Людовика с зонтиком, мир Муразова.
Гоголь этого не мог сделать.
Он шел к Чичикову от России, от песни – и не мог сделать его своим героем. Наполеон – это буржуазный герой, герой победившего третьего сословия и в уменьшенном виде – герой личной борьбы. Упорный, талантливый – он и есть герой того времени.
Пушкин в «Пиковой даме» сказал этому герою, что он не будет победителем.
Гоголь должен был верить в Пиквика, в добродетельного человека, не слишком полного, не слишком худого, уже заработавшего себе право на спокойную жизнь.
Поверить в Чичикова мог Булгарин, плут Иван Выжигин становился добродетельным человеком не без помощи матери своей – проститутки.
Гоголь не мог ни отвергнуть, ни поверить ему.
Для того чтобы сделать Чичикова способным к развитию, к человеческим чувствам, он ставил его рядом с самым поэтическим, что имел в душе своей. Он передавал часть лирического своего волнения Чичикову, но образ не получался.
Пытался Гоголь поэтизировать Костанжогло и отношение Чичикова к нему.
О настроении Чичикова Гоголь говорит диккенсовскими словами.
Когда потом поместились они все в уютной комнатке, озаренной свечками, насупротив балконной стеклянной двери в сад, и глядели к ним оттоле звезды, блиставшие над вершинами заснувшего сада, – Чичикову сделалось так приютно, как не бывало давно: точно как бы после долгих странствований приняла уже его родная крыша и, по совершении всего, он уже получил все желаемое и бросил скитальческий посох, сказавши: «довольно». Такое обстоятельное расположение навел ему на душу разумный разговор гостеприимного хозяина. Есть для всякого человека такие речи, которые как бы ближе и родственней ему других речей. И часто неожиданно, в глухом, забытом захолустье, на безлюдье безлюдном, встретишь человека, которого греющая беседа заставит позабыть тебя и бездорожье дороги, и бесприютность ночлегов, и беспутность современного шума, и лживость обманов, обманывающих человека. И живо врежется, раз навсегда и навеки, проведенный таким образом вечер, и все удержит верная память: и кто соприсутствовал, и кто на каком месте сидел, и что было в руках его, – стены, углы и всякую безделушку.
Так и Чичикову заметилось все в тот вечер: и эта милая, неприхотливо убранная комнатка, и добродушное выражение, воцарившееся в лице умного хозяина, но даже и рисунок обоев… и поданная Платонову трубка с янтарным мундштуком, и дым, который он стал пускать в толстую морду Ярбу, и фырканье Ярба, и смех миловидной хозяйки, прерываемый словами: «полно, не мучь его», и веселые свечки, и сверчок в углу, и стеклянная дверь, и весенняя ночь, глядевшая к ним оттоле, облокотясь на вершины дерев, осыпанная звездами, оглашенная соловьями, громкопевно высвистывавшими из глубины зеленолиственных чащей.
Это поэтично по-диккенсовски. Чичиков здесь дома, но песня не помещается.
Тема не могла быть завершена, и Гоголь рассыпал уже построенную часть «Мертвых душ».
Не может показаться из‑за сцены новый ревизор.
Новый ревизор будет слишком похож на Хлестакова.
Тот человек, которому подражает Хлестаков, всего только помпадур. Он будет дописан Салтыковым-Щедриным.
Царская Россия Гоголем отвергнута.
Буржуазная Россия – это Чичиков и Костанжогло.
Костанжогло успокоился, ему уже не надо прибегать к рискованным, чичиковским предприятиям.
Песенная тема, тема будущности народа, развития его внутренних сил – не разрешена.
Чичиков недописан, потому что он – неверное решение будущности России. Хлестаков никогда не был сыгран до конца, потому что он не был дописан, доказан, как критика России.
Великий писатель находится в противоречии со своим временем, потому что в нем есть черты будущего, заложенного в настоящем.
