«Евгений Онегин» – как эксцентрик, являющийся в варьете в конце представления и демонстрирующий разгадку всех приемов прежних номеров. Мне возразят, что сам Евгений, что бы ни говорить о строении романа, есть определенный бытовой тип.
Ключевский даже точно определил историческое происхождение этого типа в своей статье «Предки Евгения Онегина». Он решил, что Евгений – младший брат декабристов, результат разочарования общества в политике, в высоких идеях. Конечно, это неправильно.
Первая глава «Евгения Онегина», как всем известно, кончена 22 октября 1823 года, т. е. до восстания декабристов.
Сам Пушкин, как это видно из зашифрованной им десятой главы (в дальнейшей работе, неизвестной еще Ключевскому), считал Евгения Онегина будущим декабристом. Таким образом, такой тонкий историк, как Ключевский, грубо ошибся в этом вопросе. Казалось бы, ошибка всего в несколько лет, но лета эти были как раз переломные.
Ошибка Ключевского состоит в том, что он рассматривал «тип» как величину бытовую, между тем «тип» есть величина стилистическая.
Чем кончить статью?
Если бы был роман, то его можно было бы закончить браком.
Со статьями труднее.
Нужно понять «нового Пушкина», причем, может быть, это и будет Пушкин истинный.
Почтить память можно не только каждением «благовонной травы», но веселым делом разрушения.
Из работ по теории прозы
Новелла тайн
1) Можно вести рассказ так, что читатель видит, как развертываются события и как одно возникает за другим, причем обычно такое повествование будет идти во временно́й последовательности и без значительных пропусков.
В качестве примера можно взять «Войну и мир» Толстого.
2) Можно рассказывать так, что происходящее будет непонятно, в рассказе окажутся «тайны», потом только разрешаемые.
В качестве примера можно привести «Стук-стук» Тургенева, романы Диккенса и сыщицкие рассказы, о которых речь будет дальше.
Случаю второму часто соответствует временна́я перестановка. Причем одна временна́я перестановка, т. е. пропуск описания какого-нибудь события и появление этого описания уже после того, как обнаружились последствия события, часто может служить для создания тайны. Так, например, таинственное появление Свидригайлова у постели больного Раскольникова в «Преступлении и наказании» хотя и подготовлено указанием, сделанным нарочно мельком, о том, что какой-то человек подслушал адрес, но таинственность подновлена сном Раскольникова.
Простым неупоминанием того, что Свидригайлов узнал адрес, достигнута таинственность второй встречи.
При авантюрном романе, имеющем несколько параллельных линий повествования, эффекты неожиданности достигаются тем, что в то время, когда действие в одной сюжетной линии продолжается, в другой оно может идти тем же или еще более быстрым темпом, причем мы переходим в другую линию, сохраняя время первой, т. е. попадаем на следствия незнакомых нам причин.
Так натыкается Дон Кихот на Санчо в провале.
Этот прием кажется очень естественным, но он является определенным достижением. Греческий эпос его не знает. Зелинский показал, что в «Одиссее» не допускается одновременность действия, хотя и есть параллельные линии фабулы (Одиссей и Телемак), но события совершаются попеременно в каждой линии.
Временна́я перестановка, как мы видим, может служить для создания «тайны», но не нужно думать, что тайна – в перестановке.
Например: детство Чичикова, рассказанное после того, как он уже представлен нам автором, в классическом авантюрном романе, конечно, стояло бы в начале, но и перестановка этого описания не делает героя таинственным.
Поздние вещи Льва Толстого очень часто построены с неиспользованием этого приема. То есть временная перестановка дана таким образом, что при ней снято ударение с интереса к развязке. В «Крейцеровой сонате»:
– Да, без сомнения, бывают критические эпизоды в супружеской жизни, – сказал адвокат, желая прекратить неприлично горячий разговор.
– Вы, как я вижу, узнали кто я, – тихо и как будто спокойно сказал седой господин.
– Нет, я не имею удовольствия.
– Удовольствие небольшое. Я – Позднышев, тот, с которым случился тот критический эпизод, на который вы намекаете, тот эпизод, что он жену убил, – сказал он, оглядывая быстро каждого из нас.
В «Хаджи-Мурате» казак показывает Бутлеру отрубленную голову Хаджи-Мурата, пьяные офицеры смотрят ее и целуют.
Потом мы присутствуем при сцене последней борьбы Хаджи-Мурата. Кроме того, сама судьба Хаджи-Мурата, вся его история целиком дана в образе сломанного, раздавленного, но все еще хотящего жить репейника.
«Смерть Ивана Ильича» начинается так:
В большом здании судебных учреждений во время перерыва заседания по делу Меловинских член и прокурор сошлись в кабинете Ивана Егоровича Шебек, и зашел разговор о знаменитом Красинском деле… Петр же Иванович, не вступив сначала в спор, не принимал в нем участия и просматривал только что поданные ведомости.
– Господа, – сказал он, – Иван Ильич-то умер.
В последних приведенных случаях «Крейцерова соната», «Хаджи-Мурат» и «Смерть Ивана Ильича» есть скорей борьба с фабулой, чем затруднения ее.
Толстому нужно было, вероятно, уничтожить сюжетный интерес вещи, перенеся все ударение на анализ, на «подробности», как он говорил.
Мы знаем срок смерти Ивана Ильича и судьбу жены Позднышева, даже результат суда над ним, знаем судьбу Хаджи-Мурата и даже что скажут над его головой.
Интерес с этой стороны произведения снят.
Нужно здесь художнику новое осмысливание вещей, изменение обычных рядов мыслей, и он отказался от сюжета, отведя ему служебную роль.
В этом отступлении я пытался показать разность между временно́й перестановкой, которая в частном случае может быть использована для создания «тайн», и самой тайной как определенным сюжетным приемом.
Я думаю, что при самом невнимательном рассмотрении авантюрных романов всякий обратит внимание на то количество тайн, которые в них фигурируют.
Очень обычны даже названия со словом тайна, например «Тайны Мадридского двора», «Таинственный остров», «Тайна Эдвина Друда» и т. д.
Тайны в авантюрном романе или рассказе обычно вводятся для усиления интересности действия, для возможности двоякого осмысливания его.
Романы с сыщиками, представляя из себя частный случай «романов преступлений», возобладали над романом с разбойниками, вероятно, именно благодаря удобству мотивировки тайны. Сперва дается преступление как загадка, потом сыщик является профессиональным разгадчиком тайны.
«Преступление и наказание» Достоевского также широко пользуется приемом приготовлений Раскольникова (петля для топора, перемена шляпы и т. д. даны до того, мы знаем их цель). Мотивы преступления в этом романе даны уже после преступления, являющегося их следствием.
В романах типа «Арсен Люпен» главный герой не сыщик, а преступник-«джентльмен», но сыщик дан как обнаруживатель тайны, введен только мотив опаздывания. Но и «Арсен Люпен» часто работает как сыщик.
Для того чтобы показать конкретный случай рассказа, построенного на тайне, разберем одну из новелл Конан Дойля, посвященных приключениям Шерлока Холмса.
Для анализа беру рассказ «Пестрая лента», параллели буду брать главным образом из той же книги собрания сочинений (т. IV. Собр. соч. изд. Сойкина 1909 г.) для того, чтобы читателю было легче следить за мной, если он задумает сделать это с книгой в руках.
Рассказы Конан Дойля начинаются довольно однообразно: иногда идет перечисление приключений Шерлока Холмса, делаемое его другом Ватсоном, который как бы выбирает, что рассказывать.
Попутно даются намеки на какие-то дела, указываются детали их.
