Марине казалось, что они обе падают в черную бездну, без дна и конца. Мозг отказывался принимать происходящее, мир вокруг размылся, перестал существовать.

Белая, как полотно, Наталья дрожащими руками сбросила с себя куртку, закрывая ею страшную инсталляцию у стены, и с помощью Владимира судорожно начала убирать то, что нельзя было показывать ни ребенку, ни взрослому.

А Лора все кричала и кричала, ее голос резал уши и душу, не стихая ни на миг.

Виларова юркнула в свою квартиру, хлопнув дверью, и в ее торопливости слышалась не паника, а что-то мерзкое: радость, предвкушение, словно она смаковала каждую деталь сцены, чтобы потом передавать ее по двору.

Марина ненавидела весь мир. И в первую очередь — себя. Себя, единственную истинную виновницу всего, что произошло.

И вдруг — внезапный удар. На них обеих обрушился поток ледяной воды. Хлестнул по лицам, по плечам, по полу, растекся лужами. От неожиданности Марина замерла, задохнувшись.

А Алора… замолчала. Вода, обжигающе холодная, будто вырвала из нее крик вместе с воздухом. Она затихла, повалилась боком и, дрожа, уставилась пустыми глазами в одну точку.

Тишина, воцарившаяся в подъезде, была такой плотной, что ее можно было резать ножом.

И только Виларова со стуком поставила на пол пустое ведро. Вода стекала с их волос и одежды, собираясь в мутные лужи под ногами.

— Ах ты… — задохнулась Наталья, уже готовая броситься на старуху.

— А ну-ка цыц! — неожиданно властным голосом приказала Виларова. Ее блеклые, всегда мутные глаза вдруг затянуло туманом, и она, казалось, смотрела уже не в подъезд, а куда-то сквозь годы.

— В сорок третьем моя сестра так же кричала… — внезапно четко, чужим голосом, без обычной визгливости, произнесла старуха. — После троих… кричала, рвалась в себе, пока кровь из носа не пошла. И померла бы, кабы бабка моя ее так же водой не окатила…

Ее слова повисли в воздухе, словно эхо из другой жизни, и на миг все замерли — и Марина, и Наталья, и даже Владимир, который до этого пытался прикрыть Алору собой.

Старуха же тяжело выпрямилась, шлепнула ладонью по бедру, будто возвращаясь из далекой памяти обратно в подъезд, и снова стала привычной — сварливой, злой, мелочной.

— Опять мне, старой, весь подъезд оттирать, — пробормотала она зло, возвращаясь в свою квартиру.

Лиза подъехала к офису деда в центре города. На каштанах и платанах, что тянулись вдоль тротуара, уже желтели и багровели листья, некоторые медленно кружились к асфальту, ложились прямо под ноги спешащим прохожим. Вечернее солнце отражалось в витринах кафе и ювелирных магазинов напротив, а с трамвайной линии неподалеку доносился скрип тормозов и металлический звон колес.

Офис Рублева занимал часть старинного здания с колоннами, отреставрированного и превращенного в крепость из стекла и мрамора. У входа дежурили охранники в костюмах, на тротуаре сновали люди, явно стараясь не задерживать взгляда на воротах. Лиза заглушила двигатель, посмотрела на светящиеся окна верхних этажей — там, где сидел ее дед, откуда управлял бизнесом, политикой, людьми.

Начало октября выдалось теплым после затяжных дождей сентября, поэтому даже сейчас, хоть день и катился к закату, на улицах было достаточно тепло. Лиза легко вышла из автомобиля, не заботясь о правильности парковки, даже не обернувшись на сердитый гудок за спиной. Она ощущала себя полновластной внучкой своего деда: решительной, сильной, властной. На каблуках уверенно прошла мимо охраны, не задерживаясь на взглядах прохожих, и быстрым шагом поднялась в кабинет на верхнем этаже.

— Кофе, — небрежно бросила она секретарю, даже не посмотрев на женщину. На ходу сняла легкий пиджак, накинутый поверх тонкого топа, и небрежным движением бросила его на стол, словно в своем доме.

Секретарь, привыкшая к подобному тону, только молча кивнула и исчезла, а Лиза, оставив за собой запах дорогих духов, направилась к тяжелой двери кабинета деда.

— Ты опоздала, — холодно заметил Рублев, бросив на внучку быстрый, раздраженный взгляд поверх бумаг.

— Задержалась в университете, — ответила та, ничуть не смутившись, и многозначительно улыбнулась ему.

— Ясно… — кивнул мужчина. – Садись. Что дома?

— Отец уже десять дней как вернулся, — сразу же ответила Лиза, отпивая кофе с молоком, — приехал на осмотр, но так и остался.

— Хорошо, — довольно улыбнулся Рублев. – Очень хорошо. А что мать?

— Ведет себя выше всяких похвал, — против воли в словах девушки послышалось пренебрежение. – Гладит его по шерстке, говорит правильные вещи… — она усмехнулась. – Твое внушение даром не прошло.

— Не сомневался в этом, — ровно отозвался Рублев. – Ты мне скажи, что она чувствует?

— А что, — Лиза закинула ногу на ногу, — есть какая-то разница?

Рублев поднялся с кресла и отошел к окну, рассматривая город. Да, за эти полтора месяца Лиза, конечно, пару раз удивила его, но он постоянно, снова и снова поражался ограниченности ее ума, нежеланию анализировать и понимать, как нужно играть людьми.

— Есть, — на удивление терпеливо отозвался он. – Если она внутри в бешенстве, а злость выхода найти не может – она рано или поздно сорвется, Лиза. Неужели я должен объяснять тебе такие элементарные вещи?

Девушка пренебрежительно фыркнула.

— Да она и рта не откроет!

— У любого человека есть свой предел терпения, — ровно ответил Рублев, гася внутреннее раздражение. – Взять твою подружку….

— Сука бешеная! – снова не сдержалась Лиза.

— Сука – не сука, Лиза, а стержень у нее внутри стальной, не чета твоей мамаше. Но и она сломалась…

— Я ее сломала, — зло прищурила глаза девушка.

— Верно, — он кивнул, и уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. — Идея с кошкой была выше всяких похвал. Ты усвоила урок: найди слабое место противника и бей туда в самый неожиданный момент. Вынь у человека сердце, ударь по тому, что для него свято. И стержень разлетится в труху. Но всему свое место и время, Лиза. Запомни это. Сделай ты это с самого начала — она бы озверела, стала сильнее, пошла в лобовую. А так… капля за каплей, слово за словом, боль за болью. Вот что ломает.

Он сделал паузу, глядя прямо на внучку.

— Так и твоя мать. Давай выход ее чувствам, но контролируемо. Сдерживай, подталкивай, направляй — и она не сорвется. Это закон, Лиза. Именно поэтому ты должна не только наблюдать за ней, но и помогать ей: где нужно — поддержать, где нужно — поддеть, а где нужно — пожурить или осмеять. Управлять людьми — значит держать в руках и их слабости, и их силу. Научись этому.

— Как ты отцом? — криво усмехнувшись, заметила Лиза, в ее голосе звучала издевка, но и скрытое любопытство.

— В какой-то степени — да, — без колебаний согласился Рублев и неторопливо вернулся к креслу. Сел, сцепив руки на подлокотниках, и наклонился вперед так, что его глаза оказались на уровне внучкиных. — И вот тебе еще один урок: даже сильные, умные и опытные люди оказываются уязвимыми. У каждого есть своя точка излома. И именно в этот момент управлять ими легче всего.

Он сделал паузу, позволив словам проникнуть в ее сознание, и продолжил:

— Сильный может давить, умный — перехитрить, хитрый — предугадать. Но когда в них просыпается страх или боль — они такие же беззащитные, как дети. Тогда они хватаются за первое, что попадает под руку, и не думают о последствиях. И вот тут, Лиза, побеждает не тот, у кого больше силы или ума, а тот, кто угадает нужный момент. Тот, кто может предложить выход, дать удобную картинку, вовремя поймет, что именно хочет видеть или слышать человек. Этакая иллюзия выхода.

— Слабак, — скривилась Лиза, откинувшись в кресле и демонстративно глядя в сторону. — Он сломался, дед. Ходит по дому, как призрак, как тень…

Рублева внутренне передернуло от этих слов: он резко поставил локти на подлокотники, сжал пальцы в замок и долго смотрел на внучку, будто решал, стоит ли тратить силы на объяснение. Ее слова показали, что суть сказанного так и не дошла до нее.